Страница 16 из 68
Пока члены общины собирались у костра кто-то начинал тихо петь йоик. Йоик – это не просто песня, а способ быть с кем-то или чем-то, им можно “спеть” человека, оленя, утренний снег, даже тьму. Саамы говорят: «кто умеет йоик, тот никогда не будет один». Стоит кому-то начать, как десятки голосов подхватывают ее, а ветер несет йоик по тундре. Каждый поет о своем: кто-то о дороге, кто-то о небе, кто-то о семье... Йоик не требует слов, он живет между певцами и снегом, как дыхание.
Кайе села чуть в стороне, но так, чтобы видеть костер и старейшину. Сегодня вести ритуал будет старая Аавви – сухая, как корень, с седыми косами, перевитыми полосками меха. Ее голос был низким и ровным, словно шел из-под земли. Она говорила и слова ее шли не к людям, не к небу, а прямо к снегу и тьме вокруг, которая обволакивала мир невидимой сетью. Слова, что она произносила были знакомы всем: легенда, которую каждый здесь знал наизусть, но именно для того, чтобы никто и никогда не смог бы забыть с чего все началось, каждый ритуал, каждое собрание общины начиналось с нее же:
– В начале был не свет и не тьма, а Белый Зверь и Черный Зверь, – произнесла Аавви и даже дети притихли, слушая, – Они бежали по снегу и выдохом своим сотворили мир. Белый дал тепло, черный – дал нам память. И пока оба они бегут, мир живет.
Люди кивали, повторяя последние слова шепотом, будто возвращая их земле. Огонь потрескивал в такт, дыхание становилось единым.
– Тьма нам не враг. Тьма здесь не зло, – продолжала Аавви. – Это дыхание земли. Хранитель костей и снов. Она помнит тех, кто был до нас, и знает тех, кто придет после нас…
Никто не произносил молитв. Здесь не молились – здесь слушали. Тьму нельзя просить, нельзя заставить, с ней можно лишь говорить и слушать, что она скажет в ответ. Саамы не подчиняли демонов, но договаривались с ними, как с людьми:
– Если дать им пищу, огонь и песню, они уйдут сытые. Если их бояться – они останутся, пока не возьмут свое…
Кайе сидела, внимательно слушая. Ее дыхание стало ровным, почти сливаясь с дыханием других. Она вспомнила, как в детстве учителя рассказывали ей, как нужно слышать снег и шорохи ветра – это духи, которые ищут путь домой. Теперь она понимала, что слушать значит понимать: не страшиться, не спешить, а быть частью ритма, частью этого дыхания.
Пламя костра играло тенями на лицах собравшихся, и в каждом его отблеске было что-то особенное. На небе появилось северное сияние и его зеленые и фиолетовые полосы медленно танцевали. Кайе знала: это души шаманов, перешедших границу, которые танцуют, чтобы согреть тех, кто остался. И пока они танцуют, пока люди поют и дышат в унисон с тьмой и светом, мир вокруг остается живым.
Где-то за пределами круга вдруг хрустнул лед. Сначала тихо, потом чуть громче. Никто не испугался – наоборот, в песне на мгновение возникла новая нота, словно кто-то невидимый вступил в общий ритм. На дальнем склоне снег чуть осел и люди увидели тонкую темную трещину, подсвеченную изнутри чем-то красноватым и узкую, как след когтя. Расщелина. Но какая-то другая! Из нее не валил дым, не веяло злом, не лезли твари… Просто тьма пришла на разговор.
Песня закончилась и старейшина замолчала, а потом тихо произнесла:
– Кто слышит – тот пусть слушает.
Кайе наклонила голову. Из глубины, где сходились холод и молчание, донесся едва различимый шепот. Не слова, а скорее чувство. Как будто кто-то издалека сказал: «я здесь». Но кажется сегодня мгла не хотела говорить или слушать, она хотела смотреть глазами Кайе или дать ей взглянуть на мир своими глазам…
Сквозь треск огня и дыхание людей девушка услышала гул, похожий на поток воды – темная река, которая идет глубоко под землей, древняя и бесконечная. Недавно кто-то другой уже прикоснулся к ней недавно и река запомнила его. Кайе выдыхает, позволяя этой руке нести ее туда, куда хочет говорящая с ней сила, и чувствует себя птицей, взмывающей вверх над снежной пустыней: снег кружит в мгле, и на белой равнине разливается три силуэта. Один несет свет, другой – тьму, третий – ложь. В них есть что-то знакомое, будто шлейф чего-то родного и такого теплого тянется за ними и Кайе ловит себя на мысли, что она хочет, чтобы чужаки пришли на стоянку. Она знает: это не враги, но их приход многое изменит. Ветер шепчет их имена, но девушка не может разобрать, зато слышит как голос – тот же голос издалека – произносит «Не говори. Пусть чужаки придут. Не говори»
Она открыла глаза – трещина на склоне уже исчезла. Снег снова был целым и ровным. Люди медленно приходили в себя, кто-то шептал благодарности, кто-то клал в огонь шарики из ягеля, сухие ягоды или монетки. Те, кто услышал, потянулись к Аавви, делясь тем, что сказала тьма, та кивала, успокаивала, наставляла… Все было как тысячи раз до этого, но Кайе сидела на своем месте как отмороженная – она не пошла к старейшине. Не сказала…
Аавви не удивилась – даже самые лучшие слушатели не могут ничего услышать, если тьма не хочет говорить с ними. Что ж, значит сегодня той стороне не было что сказать Кайе. Старейшина поднялась со своего места и бросила в пламя горсть сухого мха:
– Мы услышали. Мы живы.
Вечер продолжался тихо. Дети засыпали у костра, старики шептали истории, женщины поправляли огонь. Еще один день растворялся в дыхании земли, а мерцание огня напоминало о том, что здесь, в северной тундре, жизнь и тьма всегда идут рядом, не в борьбе, а в бесконечном диалоге.
Когда люди разошлись, Кайе осталась сидеть одна. Огонь дышал ровно, как живое существо, выдыхая искры в небо, и каждая искра казалась ей словом, которое девушка силилась прочитать. Тьма лежала вокруг мягко и спокойно. Не страшная, но какая-то очень усталая. Старая, как и сама земля.
Кайе не знала, сколько сидела так: час, два, а может и всю ночь. Снег тихо ложился на ее плечи, но ей не было холодно. В голове шепот, едва различимый, как будто кто-то говорит с ней из-подо льда, но она не может разобрать слов. Наконец тьма сжалилась и показала картинку. Не сон, не явь, но прямо в сознании перед глазами вспыхнуло что-то теплое, светлое.