Всего лишь любовь

— Значит, ты играла со мной, как кошка с бантиком? — подвожу я итог.

— Как Капустин с капустным листом, — изрекает Милана.

— И что же? Оно того стоило? — хмыкаю я.

Милана грустнеет, улыбка сползает, и губы становятся вялыми. Уголки смотрят вниз. Она как обычно, накрашена ярко. А сейчас эта яркость граничит с распутством! Как там Шумилов писал в своём давнем письме? «Милана доступная. Даст». Вот она и дала! Дала жару нам всем.

— Нет, — говорит, — Он не любит меня.

— Ты так уверена в этом? — пожимаю плечами. Вот я, например, не уверена. До сих пор не уверена ни в чём. Словно всё, во что верила прежде, рассыпалось, стёрлось..

— Абсолютно! — кивает Милана. Как будто Шумилов ей прямо сказал, что не любит. Но он не описывал это в своих многочисленных письмах. Ни разу за все эти годы он не писал, что не любит её. Так с чего же мне верить словам этой суки?

А Милана как будто не хочет, чтоб я ей поверила. Ей было нужно другое! Но только вот, что? Обойдя меня, чуть прикоснувшись обтянутой грудью, она произносит:

— Ну, всё! Мне пора. Мавр сделал своё дело, Мавр может уходить.

В коридоре она обувается, отшвырнув пачку денег разутой ступнёй так небрежно, как будто испытывает к ним неприязнь.

Я наблюдаю, как Мила уходит. Закрыв за собой дверь квартиры. Стою в коридоре и думаю: «Что это было? И как реагировать?». Взгляд опускается на пол. Туда, где лежат пачки долларов. Одна из них явно початая. И что мне со всем этим делать? Нести Богачёву? Вернуть?

Вдруг по ту сторону двери опять раздаётся настойчивый стук. Мила, открыв, проникает без спросу. Наверно, забыла сказать что-нибудь? Ах, ну да! Чемоданчик остался. Такой же гламурный и розовый, как и она.

Дальше следует вздох. Она виновато косится на деньги:

— Слушай, Дольская! Можно я пачку возьму? Ну, всего лишь одну! У меня же всё-таки днюха сегодня. Сорок пять, как-никак. А такое раз в жизни бывает.

Не дождавшись кивка, она опускается на пол. Выбирает из кучи одну пачку зелени. Припрятав к себе в декольте, поднимает глаза. Её тени размазались, тушь потекла. А деньги в разрезе торчат, как приманка.

— Выглядишь, как проститутка! — роняю с презрением.

— От проститутки и слышу, — парирует Милка. Пытается встать на своих каблуках. Но нога подгибается, и она со всей дури врезается в кучу бабла. Остаётся лежать, окружённая пачками долларов.

— Господи, Дольская, — шепчет, и лезет в карман своих джинсов, — Сделай мне селфи! Будь другом.

Я на секунду теряю дар речи. И эта картина.. Она в кофте с люрексом. Губы в помаде. И деньги на фоне волос.

— Для надгробной плиты в самый раз, — говорю и беру из её рук смартфон..

На заставке мы вместе. Весёлые, гордые! Сзади кафе «ВитаМила». Я помню. В тот год мы открыли его..

Мила берёт одну пачку зелёных, и держит их вместо свечи. Руки сложены на груди. Глаза закрыты, как будто и впрямь умерла. И всё это жутко и глупо! А мне так смешно.. Не могу удержаться! И смех прорывается. Нервный, трепещущий. Мила смеётся со мной. Только вскоре наш смех превращается в вой. Я, спустившись по стеночке, громко рыдаю. Она закрывает руками лицо и трясётся всем телом.

— Не ной, идиотка! Испачкаешь доллары тушью! — толкаю подругу ногой.

Откатившись к стене, она поднимается. Встав на колени, глядит на меня снизу вверх:

— Вит! Ну, Вит! Ну, прости меня, дуру! Ударь, Вит! Ну, хочешь, ударь! Ну, сделай мне больно! Ну, вырви серёжку! Вторую! Вот, — отодвинув белёсую прядь, демонстрирует ухо, — Вот эта почти зажила.

— Охота было бы руки марать об тебя, — вытираю я слёзы.

Она оседает, придавив свои пятки обтянутым джинсами задом:

— А у меня винчик есть в чемоданчике. Может, выпьем? У меня же всё-таки днюха сегодня.

— Старая лошадь, — бросаю со всхлипом.

— Вообще-то, Кагор, — отвечает она. И, добравшись ползком к чемодану, вынимает бутыль.

Когда-то давно, Миланкина мама сказала, что из всех алкогольных напитков пользу здоровью приносит вино. Причём, именно красное! Так как оно благотворно влияет на кровь. С тех пор мы с Миланой всегда покупали «Кагор». Считая при этом процесс опьянения крайне полезным.

Вот и теперь, мы сидим на полу, расслабленно вытянув ноги. И пьём, из одной на двоих непрозрачной бутылки, вино.

— А помнишь, как ты приставала ко мне? Накануне замужства? Гварила: «Смогу ли я полюбить, или нет?». Вот! Смогла же! — толкает Милана.

И, выхватив горлышко, прислоняет к губам.

— Теперь-то уж што? — говорю и смотрю безразлично на деньги. На ноги, две пары которых топорщат вверх яркие кончики пальцев напротив стены.

— Ты не просс-сишь, я знаю! Не простишь меня, Вит? Но ты знай! Что со мной он был дважды всего. Да и то.. утешался, — Милка суёт мне бутылку. Я пью.

— Теперь-то уж што? — повторяю.

— Чего ты? Заело? — толкает она.

— Забыла! — цежу, — Что-то хотела сказать тебе.. Аааа! Ты сука и дрянь! Я тебя не прощу!

Милка хмыкает пьяно. Она появилась уже чуть подвыпивши. Я напилась на голодный желудок. Всего-то и съела сегодня, что два бутерброда и чай.

— Просссишь! Вот увидишь, просссишь! И Костика тоже просссишь! — произносит она.

— Не прощу! Он переспал с моей лучшей подругой, — говорю убеждённо.

— Лучшей? — расплывается Мила в улыбке.

— Бывшей лучшей подругой! — тороплюсь уточнить.

— Неееет! Ну, нет! — стонет Мила, — Не бывшей. Я же тут, вот она я!

Распростёршись, она приникает ко мне. Я толкаю:

— Отсстань!

— Ну, Витусь! Ну чего ты так злишься? Смотри, сколько денег тебе принесла? — уменьшительным тоном пытается Милка проникнуть в мой мозг, — Ты же бы сроду не стала их брать у Никитки? А он бы их дал! Он мне так и сказал: «Эти деньги для Виткиного спокойствия».

Я смотрю на высокую башню из пачек. Их пятьдесят. А точнее, уже сорок девять. Милка всё же стащила одну!

— А что ещё он сказал? — вопрошаю, — Когда узнал, што Майка его дощь?

— Он плакал! — взрывается Мила. Изображая, как плакал Никита. Надрывно и горестно.

Я в голос смеюсь.

— Я шущу! — произносит Милана, — Нет, не плакал. Но сильно нахмурился, вот так.., - она хмурит свои идеальные брови, вызвав новый взрыв смеха. Эта сучка всегда умудрялась меня рассмешить! — И сказал, штобы я уходила, — добавляет она.

— Надо было пинками под зад тебя гнать, — усмехаюсь.

Милана, поправив разрез на груди, говорит:

— Он прилищный мужчина, не то, што ты!

— А што я? — я кошусь на неё.

— Ты мне ухо порвала? — напоминает Милана и снова суёт мне своё пострадавшее ухо. Достала уже!