Страница 89 из 110
У себя в комнате, в постели, она ждала, пока Блейк отвезет Соню в отель и вернется. Появился он очень скоро, без задержки, и присел к ней на кровать. Был таким же естественным, таким же обаятельным, как всегда в три часа утра, и Сьюзан просто не могла спросить его: «Скажи, зачем вам с Соней понадобилось целоваться?»
Если она так спросит, он просто пожмет плечами и посмеется над ней. «Ты же не ревнуешь? – спросит он. – Поцелуй, Сюзанна, ничего не значит. Ты и сама можешь целовать кого пожелаешь».
А если она ответит честно: «Не хочу целоваться ни с кем, кроме тебя, Блейк» – он снова рассмеется. «Тогда поцелуй меня», – скажет он, и она, как всегда, покорится.
Поэтому Сьюзан промолчала. Ей не хотелось его целовать.
* * *
– Знаешь, Сьюзан, Блейк прав, – сказала Соня. Она танцевала, замирая то в одной позе, то в другой, и сыпала отрывистыми репликами. – Ты и вправду очень проста.
– Вот как? – откликнулась Сьюзан. – Что ж, у меня нет времени об этом думать. – Она торопливо зарисовывала одну позу за другой.
– Блейк – он вот такой…
С этими словами Соня принялась танцевать короткими, нервными, обрывистыми шажками. И тело ее каким-то образом передало самую суть Блейка. На миг она словно превратилась в Блейка, оставаясь совершенно на него не похожа. Сьюзан перестала рисовать и только смотрела во все глаза. Зарисовать это было невозможно. Она не понимала, как запечатлеть на бумаге то, что делает Соня. Глядя на нее сейчас, Сьюзан вдруг подумала, что никогда не хотела сделать портрет Блейка. Его невозможно представить в мраморе. В нем есть нечто ускользающее, то, что нельзя схватить и удержать. Но это неопределимое нечто прекрасно передала своими отрывистыми движениями Соня.
– А ты такая… – Соня остановилась, встряхнулась и начала танцевать совсем по-другому: медленно, плавно, немного скованно, используя самые простые движения. – Простая как ребенок: ни тщеславия, ни кокетства. В Блейке есть кокетство, а в Сьюзан нет. Сьюзан печальна, хоть сама не сознает этого. Грустит не о себе, а о том, что жизнь втайне грустна, что все наши радости длятся лишь миг. А грусть длится долго. В основе жизни – скорбь: кто это поймет, тот обретет мир…
Но Сьюзан уже не слушала. Она рисовала углем так быстро, как только могла, в обычной своей манере – резкими жирными черными штрихами. Она никогда не делала эскизов. Даже на бумаге у нее всегда представала массивная трехмерная фигура – такая, какой она станет в мраморе.
– Вот так, – сказала она, – достаточно. Теперь у меня есть то, что нужно.
Соня остановилась, подошла к ней и взглянула на рисунки.
– Ты меня видишь совсем по-другому! – воскликнула она. – Какая же из двух Сонь настоящая? Кому мне верить, Сьюзан или Блейку? Кто я?
Сьюзан не отвечала, да и не слышала. Она в задумчивости обходила свой мрамор и наконец остановилась перед одной округлой глыбой. Все утро Сьюзан и не вспоминала о том, что вчера Блейк поцеловал Соню. По крайней мере, смутную боль, угнездившуюся где-то внутри, едва ли можно было назвать воспоминанием.
* * *
Однако через несколько месяцев, майским утром, об этом безжалостно напомнила Мэри. Сьюзан тогда заканчивала первую из трех фигур Сони, которые должны были образовать круг. Каждая отражала какую-то часть Сони, а вместе они воплощали ее целиком: Соня в гордой и смелой позе, в порыве ввысь; статичная Соня, крепко стоящая на земле, с руками, сложенными на груди; и Соня поникшая, как ива. С такой трудной задачей Сьюзан еще не сталкивалась: ведь пространство, разделяющее три фигуры, здесь было частью целого. Тела не соприкасались, но вырастали из одного основания: одно движение плавно перетекало в другое, а то в третье, и это бесконечное движение связывало их друг с другом. Все линии были просты, даже аскетичны. Сьюзан ваяла не Соню – она ваяла сам танец, отображенный в камне.
Мэри заглянула к ней как-то в полдень.
– Иду обедать, – сообщила она. – Кстати, на следующей неделе отплываю в Париж. Парсдейл и Пур посылают меня туда за новыми идеями. Обычно ездит мисс Блюм, но мне повезло – у нее аппендицит.
Мэри похудела сильнее прежнего, держалась еще увереннее и резче. Достав носовой платок, она смахнула мраморную пыль со стула и села.
– Обедать будешь с Майклом? Давно не видела вас обоих, – заметила Сьюзан. Она, не прерываясь, работала над изгибом воздетой ступни Сони.
– А, Майкл! – ответила Мэри. – Нет, он теперь на меня обиделся.
– Хочешь сказать, вы расстались? – Сьюзан подняла взгляд от Сониной ноги.
– Не понимаю, о чем ты, – ответила Мэри, глядя на свои узкие смуглые руки с винно-красными ногтями. – Как можно расстаться, если мы никогда и не были вместе?
Сьюзан помедлила с ответом.
– Я не знаю как, – сказала она, – потому что вообще ничего толком не знаю о вас двоих. Вы не женитесь друг на друге, но он не женится, а ты не выходишь замуж и ни за кого другого.
– Замуж, замуж! – с гримаской протянула Мэри. Прежняя ее сдержанность и молчаливость теперь испарились, по крайней мере на поверхности. Теперь она говорила много, резко и нервно. – Ты, Сьюзан, всегда была просто одержима замужеством! Почему-то считаешь, что без этого женщина жить не может.
– Без этого в том числе, – мягко ответила Сьюзан.
– Если я когда-нибудь выйду замуж, – отрезала Мэри, – это будет деловое решение. Да, такое возможно. Решу, когда вернусь. Это зависит… от разных вещей.
– Майкл с тобой очень терпелив.
Сьюзан чуть-чуть наметила мышцу: на мраморе не появилось ни черточки, однако в камне, словно в живой плоти, теперь чувствовалось едва заметное напряжение.
– Майкл тут вообще ни при чем, – все тем же ясным, резким, как будто плоским голосом сообщила Мэри. – За него я никогда не выйду. Если выйду замуж, то за Беннифилда Родса.
Сьюзан остановилась и взглянула на сестру.
– Никогда о нем не слышала, – помолчав, сказала она.
– И тем не менее он важная шишка, – ответила Мэри. Она барабанила отполированными ногтями по подлокотнику, сопровождая свои слова негромким сухим стуком. – Основной держатель акций нашей компании.
Сьюзан отложила инструменты и, не вставая с колен, неодобрительно взглянула на Мэри.
– Поэтому ты за него и выходишь? – спросила она.
В первый раз она заметила, что хоть красивые темные глаза Мэри прямо встречают ее взгляд, в этих глазах ничего не отражается. Они беспросветно черны; зрачки теряются в этой черноте.
– Почему я выйду замуж, если вообще выйду, – мое дело, – ответила Мэри.