Страница 87 из 110
Теперь Сьюзан понимала, что этой исполинской фигуре предстоит стать лишь первой из многих – и кто знает, сколько всего их будет? Но вокруг нее толпились фигуры и лица. Каждый день она встречала тех, кого стоило запечатлеть в мраморе. Из этого множества Сьюзан выбрала шведку, державшую вместе с мужем ресторанчик. Наемных работников там не было: муж и жена вдвоем готовили, мыли посуду, накрывали на столики, застеленные красно-белой клеенкой. В былые времена они, пожалуй, где-нибудь на Западе шли бы за плугом, запряженным парой быков. Однажды Сьюзан зашла к ним пообедать и, сидя за столом с россыпью домашних закусок, спросила у хозяйки:
– Не позволите ли вы с мужем посидеть здесь и порисовать вас за работой?
– Да на здоровье, – сердечно ответила женщина, – за погляд-то денег не берут, верно, Гус?
– Само собой, – откликнулся он, проходя мимо со стопкой тарелок.
Целых две недели Сьюзан приходила сюда каждый день: наблюдала, рисовала, слушала их разговоры. А затем порвала все свои рисунки и начала сразу набело, из паросского мрамора, фигуры, которые назвала «Американцы с Севера». Эти фигуры были одеты, в старинных шведских костюмах; они переселялись на новую землю и несли с собой все, что смогли захватить из старого мира. Тела их были высоки и крепки, лица суровы, закалены северным ветром.
Как-то раз, спасаясь от уличной жары, заглянул к ней Смайки. Присел на стул, долго разглядывал голову, над которой работала Сьюзан, и вдруг сказал:
– Это же Гус, верно? Очень на него похож, только больше.
Сьюзан кивнула, продолжая бить по камню резцом.
* * *
Все это время Блейк был просто очарователен. Быть может, они немного отдалились друг от друга, но в одном отношении, напротив, сблизились. Дни теперь проводили порознь, зато вечерами им всегда было что обсудить. Когда все моменты жизни проживаешь вместе, говорить особо не о чем. В то время каждый знал, что происходит с другим, и общались они больше прикосновениями и ласками, чем словами. Но значения слов яснее. Так что никакой потери Сьюзан не ощущала – а если и ощущала, то совсем чуть-чуть. Хотя иногда задумывалась, что, возможно, ей стоит пораньше приходить домой.
Однажды вечером она вернулась как обычно; болели натруженные плечи, ныли от долгого стояния ноги, но Сьюзан не замечала усталости. К ней возвращалась прежняя прекрасная форма. Было время, когда Сьюзан чересчур похудела, но сейчас была снова крепка и бодра, в полном расцвете сил. Она взбежала наверх, помылась, скинула уличное платье и надела другое, старое, ржавого оттенка, а затем отправилась искать Блейка. Пожалуй, он немного переменился к ней, пусть Сьюзан этого и не замечала. Теперь не шел к ней, как раньше, сразу, едва она возвращалась домой. Не наливал ей ванну, не расчесывал волосы, не выбирал ей сам платье. Нет, спокойно ждал в гостиной, пока она сама к нему спустится. И сейчас, когда Сьюзан наклонилась его поцеловать, в ответ поцеловал ее быстро и легко. Но ничего этого она не замечала. К тому же Блейк читал книгу о югославской скульптуре. Она присела рядом, взяла его за руку, тоже заглянула в книгу – и так они сидели вдвоем, пока Кроун не возвестил ужин. Сьюзан не задавалась вопросами о чувствах Блейка, зная, что, если снова отдастся ему полностью, он ее поглотит – накалом страсти, бурей эмоций, неустанными притязаниями на ее внимание. Да, они немного охладели друг к другу, но иначе она бы долго не протянула.
Они ужинали вдвоем; Сьюзан сидела тихо и слушала его рассказ о прошедшем дне. Потом вместе поднялись наверх, и Сьюзан внимательно осмотрела его работу, сразу поняв, что он хотел выразить и что ему удалось. Сейчас Блейк работал много и напряженно. Стиль был совсем не ее, но она различала красоту этих четких, летящих, словно проведенных пером линий, раскосых глаз и бровей вразлет, этих формализованных образов, которые он так любил и создавал, казалось, с такой легкостью.
– Это красота математики, выраженная в облике человека, – сказала она как-то раз, и Блейку это понравилось. – Ты в самом деле замечаешь и передаешь нечто очень важное, – тепло добавила она – не потому, что любила Блейка, а потому, что действительно так думала.
Следующей зимой – той же зимой, когда сделал гипсовую фигурку Марсии, – Блейк начал лепить Соню Правалофф, русскую танцовщицу, по которой все с ума сходили. Работал он очень быстро. Всего за месяц закончил Марсию, высокую и тоненькую, со склоненной головой и сцепленными тонкими руками, с коротко стриженными волосами, падающими на узкое личико. В самом деле, это была Марсия – с кошачьим телом, тонким и гибким, вся вдохновение, вся восторг.
Марсия уже перестала интересоваться чем-либо кроме танцев, а познакомившись с Соней на Рождество, неустанно твердила матери:
– Мама, не посылай меня опять в школу! Позволь мне учиться танцевать! Я хочу танцевать по-настоящему, как Соня!
– Соня ничего не знает, – холодно сказал Джон. – Она, может, и читать-то не умеет – ни разу не видел ее с книгой.
– Я тоже не люблю читать, – прикусив пальчик, быстро ответила Марсия. – Мне не нравятся книги, они как мертвые. Мамочка, разреши мне танцевать, пожалуйста, пожалуйста!
– Этому ребенку в самом деле стоит танцевать, – сказала ей Соня.
Она теперь часто заглядывала к ним на ужин, поскольку танцевала не больше трех раз в неделю. Кроме того, Блейк лепил ее портрет в своей пресловутой терракоте, с которой не мог сравниться ни один другой материал, и Соню завораживало, как из-под его пальцев проступает ее облик. То и дело она заглядывала к нему в мастерскую.
Наконец портрет был окончен, и Сьюзан впервые не понравилось то, что сделал Блейк. Она стояла перед летящей фигурой и молчала. Блейк ждал, уверенный, что услышит похвалу.
– Какая чудесная! Правда прелесть? – в восторге воскликнула Соня.
Она сидела на широком диване, подобрав под себя ноги, – в легком белом атласном платье, кажется вся состоящая из одних лишь мускулов.
– Блейк, ты гений! Как же мне нравится, какой ты меня сделал!
Но Сьюзан сказала с беспокойством:
– Что-то с ней не так.
– О чем ты? – спросил Блейк.