Страница 79 из 110
– Ох, Сьюзан, как же я рада тебя видеть! Мы тут о тебе такие чудеса слышим! А это кто? Ой, только не говори, что твои дети! А сама-то, сама – словно ни на день старше не стала! Не то что я – ох, не смотри на меня, такой ужас, квашня, да и только! Это я после Джимми набрала. А это моя единственная дочурка Леора.
Сьюзан взглянула на бледную молчаливую девочку, единственную из детей похожую на Хэла.
– Однажды я услышала, как ты плачешь, подошла и взяла тебя на руки, – сказала она. – Но ты вряд ли это помнишь.
Девочка покачала головой, а Люсиль оглушительно расхохоталась.
– Леора у нас и сейчас плакса, – весело сообщила она. – Сьюзан, а вот и Хэл!
В самом деле, подошел Хэл, все такой же высокий, застенчивый, уже лысеющий. И вдруг ее захлестнули воспоминания о Марке. Будь Марк жив – она бы и сейчас жила здесь, в городке, оставаясь одной из них. Что бы с ней было? Каким человеком она бы стала, останься Марк с ней? Но думать об этом не было смысла: жизнь унесла ее очень далеко.
В эти дни Сьюзан много ходила пешком. Зима в этом году выдалась очень теплой.
– Снега почти не было, – говорил отец, пока дети вглядывались в небо в поисках туч, – да, похоже, и не будет. Я еще осенью заметил, что стебли у кукурузы тонкие, да и повсюду в лесу валяются орехи – значит, белки не спешат делать запасы на зиму. А это верные приметы, что зима будет не холоднее осени.
В самом деле, сочельник больше походил на октябрь, теплый и солнечный. В этот день Сьюзан отправилась взглянуть на парк миссис Фонтейн. Дом был закрыт, ворота на замке; она перелезла через невысокую каменную ограду и по парку, усеянному опавшими листьями, дошла до пруда. Здесь стоял, припав на одно колено и вглядываясь в воду, ее Купидон. Сьюзан стояла и смотрела на него так, словно никогда раньше не видела. За прошедшие годы она забыла его, как забывают ребенка, умершего сразу после рождения. Значения в нем виделось не больше, чем в такой едва блеснувшей и сразу отнятой жизни. Однако, глядя на него сейчас, Сьюзан не вспоминала, что вылепила Купидона, чтобы они с Марком смогли пожениться.
– А ведь он хорош! – думала она, забыв обо всем остальном. – В то время я еще ничего не знала, и все же он выглядит живым. Да, мне как-то удалось запечатлеть жизнь, хоть я и понятия не имела, как это делается.
Порыв ветра взметнул груду палых листьев, осыпал ими Купидона, высыпал пригоршню в молчаливый неглубокий пруд… Как давно все это было! Сьюзан казалось, со всех сторон ее окутывает бесконечная тишина.
Из этой тишины не вырвало ее даже Рождество. Семейный праздник словно прошел стороной. В конце дня, вернувшись к себе, уже в постели Сьюзан вдруг вспомнила, что сегодня Блейк не прислал телеграмму. Подарок его уже висел на елке – наручные часики, осыпанные бриллиантами, – но и с ним не было никакой весточки. Часы прислали прямо из магазина. Сьюзан уже приподнялась и потянулась к телефону, но решила не звонить. Задумалась о том, что это значит… и незаметно для себя уснула.
* * *
– Сьюзан, поднимись ко мне наверх, – попросил отец, – поиграй мне немного. Теперь так редко удается послушать музыку!
Она поднялась к нему и начала играть то, что не играла уже много лет. Отец слушал, прикрыв рот красивой старческой рукой. Слушая музыку, он всегда прятал губы.
– Папа, ты все еще пишешь стихи? – спросила она, сидя за фортепиано.
– Нет, бросил, – со вздохом ответил он.
– А о южных морях еще мечтаешь? – с улыбкой спросила она. Правая рука ее блуждала в нежных верхних регистрах, левая поддерживала их звучными басовыми аккордами.
– Иногда, случается, думаю об этом, – признался он, улыбаясь смущенно, как ребенок. И тихо добавил: – Но сама понимаешь: я ведь всегда знал, что никогда туда не попаду.
Он прикрыл глаза; и Сьюзан играла еще с час, а он слушал.
Закончив его любимую вещь, Сибелиуса, Сьюзан обернулась. Отец смотрел на нее, дрожа, в его голубых глазах читался испуг.
– Папа! – встревоженно воскликнула она.
– Где-то в жизни, Сьюзан, я свернул не туда, – прошептал он. – Думал, выхожу на столбовую дорогу, а это оказался тупик. Вот и жизни конец, а вспомнить нечего.
– Не говори так! – воскликнула она. Подбежала к нему, присев рядом, обняла, прижалась головой к его плечу. Слишком поздно понять, что выбрал неверный путь, что ничего не вернешь назад, что жизни не осталось – вся разлетелась яркими осколками… это ведь страшнее смерти!
– Все зря, – прошептал он. – Зря себя растратил. Все думал, еще много лет впереди, все успею – а жизнь-то и прошла, и я не сделал того, что мог.
Сьюзан опустилась перед ним на колени и крепко обняла, во внезапном ужасе, превосходящем его собственный. Быть может, то, о чем он говорил, она поняла глубже, чем он сам.
Так оно и бывает. Год за годом, год за годом – пока жизнь не подойдет к концу. Вчера казалось, времени еще полно – сегодня вдруг понимаешь, что его уже нет.
– Хотя вряд ли это важно, – добавил отец. – Мир по мне точно скучать не будет. Это я тоскую от того, что зря пропала жизнь. Я не совершил бы ничего серьезного, но для себя – пусть только для себя – что-то бы все-таки сделал…
– Папа! – прошептала она, стоя перед ним на коленях. – Ты и так очень много сделал!
– Но не то, что хотел, – ответил он. – А все остальное… какой теперь в нем прок? – И вдруг тряхнул головой и поднялся на ноги. – Ладно, что это я, в самом деле…
И попытался улыбнуться; но в глазах его стоял ужас.
* * *
Этот ужас озарил ее душу. Лежа в ту ночь без сна, при свете ужаса, словно в блеске молний, Сьюзан ясно увидела, что с ней не так. Одно слово: Блейк.
Она, никому прежде не покорявшаяся, сдалась ему, потому что полюбила. Теперь она видела, что недостаточно любила Марка – потому он и не причинил ей вреда. Но Блейк ее душил. Она подчинялась ему – и растрачивала жизнь попусту. Любила его – и боялась и делала все, что он пожелает, лишь бы его не рассердить. Вот откуда этот упадок сил, эта смертельная усталость. Блейк лепил из нее, словно из глины, что-то свое – и ее дух, покорившись, слабел день ото дня, хоть она и не понимала этого, пока с ним не рассталась. Ведь то, во что превращал ее Блейк, уже не было Сьюзан…