Страница 72 из 110
Глава четвертая
Глядя вниз из окна длинной и узкой гостиной, Сьюзан думала: «Вот теперь все в порядке».
В доме Блейка она прожила уже несколько недель – достаточно, чтобы понимать, когда все здесь готово к наступающему дню. В окне гостиной был виден классический сад, а за ним Ист-Ривер. Линли, садовник-шотландец, раз или два в неделю приезжал из Фейн-Хилла и присматривал за растениями по берегам пруда. В промежутках между его визитами поливать цветы поручалось шоферу. Сьюзан только что выслушала жалобы Линли по этому поводу.
– Банти, мэм, льет вполовину меньше воды, чем надо! С вашего позволения, я бы с хозяином поговорил.
– Не надо, Линли, – быстро ответила она, – не беспокойте моего мужа. Я сама поговорю с Банти.
В следующий раз – хотя бы сегодня после обеда, когда поедет в «Метрополитен», – она наклонится вперед и скажет юному Банти… В «Метрополитене» Сьюзан бывала почти каждый день, всегда одна. Там прохладно, всегда пустынно и можно сколько хочешь сидеть в уголке и раздумывать над тем, что здесь видишь.
В самом доме сейчас, в середине лета, царила тишина. Дети уехали в лагерь. В первую неделю Блейк постоянно ее спрашивал: «А ты не отправляешь детей в лагерь на лето?» Определенно, им не следовало оставаться в городе. Хоть Блейк вложил немало денег в переделку для своей новой семьи западной части дома, летом там было жарко. К тому же однажды утром она обнаружила, что Блейк сидит в гостиной, обхватив голову руками, потому что Джон снаружи шумно прыгает по лестнице.
– Джон! – резко окликнула она и вышла в холл, встретив его на последней ступеньке. Но Джон ответил таким невинно-вопросительным взглядом, что Сьюзан не смогла его отругать.
– Скажи, не хотел бы ты поехать в лагерь? – спросила она вместо этого.
– Джейн говорила, что может отвезти нас с Марсией домой, – сказал он просительным тоном.
– Наш дом здесь, – ответила Сьюзан.
– Да, знаю, – послушно ответил он. – Но я… ну, ты понимаешь… про настоящий дом.
– Нет, – быстро ответила она. – Гораздо лучше вам обоим съездить в лагерь: научитесь там плавать и разным другим вещам.
Целую неделю она вместе с Джейн собирала детей в дорогу. Блейк держался как нельзя лучше: подарил Джону дорогую удочку и объяснил, как ловить на мух. Похоже, он знал и умел почти все на свете. Впрочем, на прошлой неделе Джон написал в письме к матери: «Пожалуйста, пришли мне самую обычную удочку, только Блейку не говори, а то у всех здесь обычные удочки, и ребята говорят, что они лучше, да и ловим мы не на мух, а на червей». Так что, ничего не сказав Блейку (ни за что на свете она бы ему не проговорилась!), Сьюзан отправилась в спортивный магазин и купила самую обыкновенную на вид удочку. Марсия сама писем не писала – была еще слишком мала. Но каждые две недели Сьюзан получала отчет от руководства лагеря: у Марсии все хорошо, она оказалась прирожденной пловчихой и наездницей, только иногда капризничает и не все ест за столом. В ответном письме Сьюзан спросила, скучает ли Марсия по дому. «Нет, – гласил ответ. – Иногда Марсия упоминает о своем новом отце, но, насколько можно судить, ни по кому не скучает».
А Джейн, едва простившись с детьми, сказала очень твердо: «В этом доме, мэм, столько слуг, что, пока дети не вернутся, мне тут делать нечего. Поеду лучше домой, приберусь там как следует – да и малина уже поспевает, пора варить варенье».
Вот так они с Блейком остались одни.
– Сюзанна, не хочешь ли куда-нибудь поехать? – спросил он.
– А ты?
– Нет, – ответил Блейк. – Мне и здесь хорошо. Люблю этот дом, люблю город. К тому же у меня появились кое-какие новые идеи: хочу поработать с терракотой. Нью-Йорк прекрасен, особенно летом, когда все разъезжаются.
Однако в городе было полно людей. Глядя из окон на реку, Сьюзан видела целые толпы, куда-то спешащие с деловым видом. А ей самой совсем нечем заняться. Ушло все, кроме любви к Блейку.
Сам Блейк, когда его охватывало вдохновение, трудился без устали. Его мастерская находилась на первом этаже, и в первый же день, показывая ее Сьюзан (он открыл ей дверь, но вошел первым), он сказал:
– Сюзанна, разумеется, ты тоже можешь здесь работать… если собираешься вернуться к работе.
– Конечно собираюсь! – ответила Сьюзан, даже удивившись такому вопросу. Но… так и не вернулась.
А Блейк, кажется, и не услышал ответа. Он все ей здесь показывал. Блейк гордился своим домом, и более всего мастерской, которую спроектировал сам. Здесь были огромные окна со шторами, управляемыми хитрой системой шелковых шнуров и шкивов, бесконечные шкафы, где Блейк хранил свои материалы, мольберты и настоящее изобилие инструментов. Ни у себя в амбаре с голыми стенами, ни в хаосе студии французского мэтра Сьюзан и не мечтала о подобной роскоши. Часто она поднималась в мастерскую посмотреть на Блейка за работой, однако ничего не делала сама. Вокруг было все, чего только можно пожелать, – и она не понимала, что к этому добавить.
Да и куда спешить? Так приятно жить в доме Блейка, ощущать себя его женой. Этого почти достаточно. Замужем за Марком она постоянно тосковала и рвалась к чему-то иному. Но с Блейком, даже будь он беден, даже если бы ей пришлось готовить и мыть полы, она не желала бы ничего другого – только быть с ним, быть его возлюбленной. Впрочем, Блейка в бедности Сьюзан и представить не могла.
– Все еще не верится, что я твоя жена, – повторяла она снова и снова.
– Браком можно пренебречь, – отвечал Блейк своим бархатным голосом, в глубине которого мерцал смех. – В сущности, это простая случайность: мы поженились, потому что так удобнее. Важно лишь то, что ты моя любовь.
В мастерской стоял широкий диван; Блейк положил на него несколько подушек, Сьюзан ложилась и смотрела, как он работает. Лепил Блейк с поразительной скоростью, насвистывая обрывки песен, иногда прерываясь, чтобы сделать себе коктейль или прилечь на диван рядом со Сьюзан и ненадолго отдаться страсти, – но эти моменты всегда были кратки и прекращались внезапно, оставляя ее взбудораженной и недоумевающей. У Блейка страсть вспыхивала быстрее, чем у нее, и быстрее насыщалась.