Страница 33 из 110
Однако, едва вошла, среди всех этих знакомых дорогих вещей сердце вдруг затрепетало в груди, и под сердцем что-то шевельнулось – точь-в-точь как шевелилась Марсия до рождения, еще заключенная во чреве, но уже отдельное существо. Сьюзан не беспокоилась – нет, она была счастлива, ибо обладала натурой, созданной для счастья, способной легко отдаваться любому мимолетному впечатлению. Желтая роза, неожиданно расцветшая над крыльцом, волновала и радовала ее не меньше, чем газетное известие на прошлой неделе о том, что Дэвид Барнс получил за своего одиннадцатого «титана», Христофора Колумба, награду в пять тысяч долларов и что эту статую хочет купить у него город Нью-Йорк. В равной степени завораживало и это, и новости об экспедиции на Северный полюс, и то, что у Марсии вылез первый зуб. И все же она знала – не знанием, а инстинктом, – что способна на несравненно большее счастье, чем сейчас, что может обрести более глубокий мир, чем в этой мирной жизни, в которой никогда не была вполне всем довольна.
Что-то росло в ней, слепо и неизбежно, как дерево выпускает ветки, а ветка – листья. Счастье больше не было полным; Сьюзан чувствовала потребность расти. Как-то еще девочкой, сидя в церкви, Сьюзан слышала проповедь священника над гробом. «Кого Господь любит, того наказует, – говорил он, обращаясь к родным умершего. – Скорби посылаются нам, чтобы наставить душу и подготовить ее к чему-то большему». Но до сих пор она не ведала скорбей. Марк нежно ее любил, дети росли здоровыми и не доставляли хлопот, и ничто не омрачало ее дни. Даже Джейн говорила мрачно: «Радуйтесь жизни, пока можете, мэм. Не всегда ведь все будет идти гладко». Но такие мудрые изречения для Сьюзан ничего не значили. Никогда еще она не сталкивалась со смертью: жизнь казалась ей бесконечной, и это только радовало. Однако ее довольство напоминало землю, в которую посеяно семя и набухает там, в темноте и тишине, готовясь выйти на свет. Семя пустило росток – и Сьюзан забеспокоилась.
Ей не хватало работы. Как ни занята она была, постоянно ощущала, что в ней остается какая-то неиспользованная энергия, невыполненная задача. Сьюзан начала вглядываться во все, что видела: в дерево, качаемое ветром, Джона, строящего дом из кубиков, склоненную над кастрюлями Джейн. И снова в Джейн – когда та встречает ее у дверей, когда вздергивает голову, услышав неожиданный звук, когда вытирает руки передником. Джейн, Джейн, Джейн. У нее, кажется, вовсе нет изгибов, одни углы. Тело напоминает гранитную плиту; но этот образ не получен при рождении, а создан жизнью. В каждой черте Джейн – в безрадостно сжатых губах, стоическом подбородке, узловатых руках, худых, но сильных плечах, по-английски больших и плоских ступнях – отражается ее суть.
– Джейн! – позвала однажды Сьюзан, подойдя к дверям кухни.
Джейн вздернула голову и вытерла руки о передник.
– Да, мэм?
Джон играл в саду под летним солнышком. Марсия спала в колыбели.
– Да, мэм? – повторила Джейн.
– Джейн, чем вы заняты?
– Кастрюлями да чайником, мэм!
– Поднимитесь наверх.
Она слышала, как Джейн, топоча своими большими ногами, поднялась следом за ней на чердак. Остановилась в дверях, еще вытирая руки, глядя на Сьюзан с беспокойством.
– Постойте вот так! – попросила Сьюзан.
Она вдруг увидела самую сущность Джейн: в этой робкой, смиренной возне с кастрюлями в благополучном чужом доме, в пугливой дрожи над редкими мирными моментами среди жизни, полной тягот и бед. Даже сейчас она смотрела на Сьюзан испуганным, привычно-умоляющим взглядом – и Сьюзан, быстро размяв глину, принялась в пугающем молчании быстрыми уверенными движениями придавать ей форму этого существа. Как давно она не утоляла этого странного голода! Но руки не могли забыть дар, с которым родились. Все эти месяцы Сьюзан не пользовалась своим даром и в нем не нуждалась. Но вот он снова здесь – и стал еще сильнее оттого, что долго томился взаперти. Сьюзан работала со страшной скоростью – а Джейн молчала, только все шире раскрывала испуганные глаза. В какой-то миг Сьюзан начала бормотать страстным полушепотом: «О, это будет славой моей! Это станет сиянием славы моей!» – даже не замечая, что издает какие-то звуки.
Шло время, Джейн начинала потихоньку шевелиться; и наконец, почувствовав, что прошло уже несколько часов, Сьюзан воскликнула:
– Вы устали? Я заставила вас стоять слишком долго. Кстати, сколько сейчас времени? – Крышу уже вовсю пекло полуденное солнце, и на лице у нее выступил пот.
– Не то чтобы устала, мэм, – с беспокойством ответила Джейн, – но малышка внизу плачет, да и Джонни колотит в дверь, чтобы его впустили.
– Я их не слышала, – пристыженно сказала Сьюзан.
Теперь, прислушавшись, она ясно различила и громкий плач Марсии, и крик Джонни: «Джен! Джен! Отклой мне двель!» Но Джейн уже скрылась.
Сьюзан на мгновение прикрыла глаза. Спешить некуда. Замерла, прислушиваясь к глубокому, сильному биению сердца, затем открыла глаза и взглянула на то, что сотворила. Перед ней стояла, вытирая мокрые руки, Джейн в человеческий рост, из влажной темной глины, еще неотделанная, но воплощенная верно и точно. Джейн – и вместе с тем нечто большее. Все женщины, подобные Джейн: все, кто смиренно служит чужим очагам, убирает, готовит и шьет, довольствуясь скудным жалованьем и объедками чужого счастья. Из ее полуоткрытого рта, от запавших глаз, от всей этой поникшей, бессильной и в то же время странно стойкой фигуры до Сьюзан доносился голос. Не ясный крик, как у младенца, спрашивающего, зачем он родился. В нем не было вопроса – сама возможность вопроса давно умерла: где спрашивают, там могут и взбунтоваться, а для Джейн никакой бунт был невозможен. Нет, этот голос монотонно бормотал что-то о кастрюлях и сковородках, о том, что надо приготовить мясо, и выскоблить кухонный пол, и накормить плачущих детей – ни о чем более. Это бормотание могла прервать лишь смерть. Рано или поздно раздастся вздох, и почти немая жизнь сменится полным молчанием. Таких Джейн тысячи и тысячи; задумавшись об этом, Сьюзан подошла к окну, обратила взгляд на зеленеющий по-летнему лес. Повсюду сияло солнце, улица купалась в солнечном свете. С соседнего двора доносился скрип гамака. В доме все стихло. Джейн взяла на руки Марсию, накормила Джона. А Сьюзан все стояла у окна и плакала, содрогаясь от боли, непостижимой для нее самой, – должно быть, оплакивала Джейн.