Божена

Шиммельрайтер ходил от одного гостя к другому, благодаря каждого за оказанную ему честь. Доктор Венцель искренне беседовал с невестой, которая сияла от волнения, словно пион, и хвалил характер ее мужа. Затем он подошел к нему и похвалил скромность и изящество его «жены». Профессор был робок, прижимался к стенам и избегал всех, кто даже подумывал приблизиться к нему. Иногда он бросал тоскливый взгляд в сторону двери, но чаще – гневный взгляд на барона. У барона были черные окрашенные волосы, уложенные в мелкие локоны, белый галстук, а на красной ленте – Командорский крест ордена Дома мелкого немецкого князя. Он выглядел ужасно представительно, и простодушный Людвиг Бауэр был доведен этим до отчаяния. В восемь часов наконец появилась фройляйн Хайсенштайн, за ней Мансюэ и Божена. Хозяин высоко оценил тот факт, что этому гостю также был предоставлен доступ в безупречную компанию, которую Шиммельрайтер собрал вокруг себя в этот особенный день; однако еще большее признание получила приветливая молодая женщина, которая соизволила сесть за один стол с горничной. Регулу почтительно приняли, и Шиммельрайтер проводил ее к главе стола, где она заняла место между ним и бароном.

Напротив неё, с другой стороны стола, сидела Божена, между Мансюэ и Венцелем-младшим, который ел невероятно много, особенно хлеба, и всякий раз, когда кто-то к нему обращался, он с ужасом засовывал большой кусок в рот, не пытаясь даже ответить. Естественным следствием этого был приступ удушья, который скромный юноша пытался подавить молча. Это часто повторяющееся явление, замеченное всеми присутствующими, кроме родителей Венцеля младшего, значительно способствовало всеобщему веселью. Оно оказало, пусть и незначительное, но расслабляющее воздействие на несколько подавленное настроение невесты. Празднование становилось всё более дружелюбным, там царила непринужденность и неформальность среди предельной сдержанности. Казалось, все думали: вот я сижу в прекрасно украшенном зале, за богато сервированным столом, ем самые вкусные блюда, одета наилучшим образом, в многочисленной и прекрасной компании и чувствую себя как дома, словно в собственной гостиной. Едва ли нужно напоминать, что на ужине, на котором присутствовал доктор Венцель, тостов было предостаточно. Выпивка была предложена за здоровье молодоженов, за здоровье Регулы, за здоровье барона, директора и профессора. Шиммельрайтер произнес тост за семью своей любимой жены, барон – за женщин Вайнберга, директор – за доктора Венцеля и его семью, а также за всех женщин. В этот момент молодая леди наклонилась к Шиммельрайтеру и прошептала ему несколько слов. Он поднялся, словно под воздействием электрического тока, и произнес: «Моя Благоверная напоминает мне, что мы упустили одну вещь, которую нам подобает исправить…» Пауза, сделанная говорящим, была использована профессором, с блестящими глазами и трогательным голосом, чтобы произнести следующую цитату:

«Если хотите точно знать, что уместно, просто спросите знатных дам», – продолжил Шиммельрайтер: «А именно, поднять тост за верную служанку дома Хайсенштайнов, девицу Божену. За ее здоровье!» – воскликнул он, и этот тост был встречен полным одобрением. Божена встала со своего места и, держа в руках бокалы, переходила от одного человека к другому, поднимая тосты вместе с ними. Это стало сигналом для всех, кто устал разговаривать со своими соседями, тоже встать. Директор подошёл к Регуле и тут же спросил, есть ли у неё какие-нибудь новости о «его хозяевах». Он выразил огромную симпатию к «своему дорогому графу Рональду», назвал Рондсперг великолепным имением… ах: «Конечно, всё могло бы снова быть хорошо, если бы… да – если!» Шиммельрайтер незаметно подошел к жене и прошептал ей на ухо, что ужин был исключительно хорош, затем подошел к Мансюэ, которому признался, что, по его мнению, он может сказать, что его Кати решила выйти за него замуж не только по рассудку, но и по любви.

В этот момент в соседней комнате послышался громкий спор. Крики были отчетливо различимы: «Назад!» – «Вход воспрещен!…» – «Закрытый банкет!». А между делом хриплый голос непрестанно повторял: «Уступите дорогу! Уступите дорогу, ослы! – Что – приглашены! Если бы они знали, что я здесь, меня бы тоже пригласили!»

Шум усилился, раздались глухие удары – дверь распахнулась… и вошел человек, которого даже те, кто часто общался с ним раньше, не сразу узнали. Прошло несколько мгновений, прежде чем они поняли, что этот толстяк с опухшими глазами, красным, распухшим лицом, с коротким, хриплым дыханием – не кто иной, как Бернхард, некогда красивый охотник, Бернхард Павлин!

Он робко огляделся, пораженный видом знатной компании, поправил шляпу на затылке и, словно пытаясь подбодрить себя, спросил: «Неужели в гостинице не разрешено навещать знакомых?»

«Этот человек пьян», – пробормотал барон себе под нос. Регула тихо вскрикнула от тревоги, и господа и дамы поспешили к ней, чтобы успокоить. Так Божена, закончив обход и вернувшись на свое место, осталась одна перед незваным гостем, глядя ему прямо в глаза. Она стояла неподвижно – молча, окаменев от ужаса и боли. Ее жизнь была долгим наказанием за короткий проступок, и теперь перед ней стоял человек, который сбил ее с пути истинного, и ей казалось, что ничего не было искуплено, будто ее унизительное прошлое восстало из тьмы забвения и угрожающе взывало к ней: «Ты никогда не победишь меня, я бессмертен, я непобедим!»

Охотник на мгновение замешкался, затем смело подошел к молчаливой женщине и крикнул: «Боженка! Ты меня не узнаешь?» Она мрачно опустила голову, и он продолжил: «Я приехал только сегодня – я здесь из-за имения моей жены; она умерла, к сожалению. Мой первый вопрос, конечно же, был о вас, и когда я услышал, что вы здесь, я побежал к вам. Мне сказали, что вы в „Зеленом дереве“. Верно!…Ну, привет, Боженка. Теперь давай поговорим!» Он принес кресло, слегка покачиваясь, и сел рядом с Боженой, которая, мертвенно побледнев, опустилась в кресло. Тем временем Шиммельрайтер перешептывался с господами и, похоже, договорился с ними о чем-то. Теперь он подошел и деловито сказал охотнику: «Все присутствующие – мои гости, к Вашему сведению».

«Черт возьми, Шиммельрайтер!» – воскликнул Бернхард. «Здорово! Здорово!… Все ваши гости? – Тогда и я тоже здесь. Бокал мне! Выпить налей, старая чернильница!»

Секретарю это не понравилось, и он добавил прежним тоном: «Не помню, чтобы я приглашал Вас», он замахал руками, приговаривая: «Вон! Вон! Прочь отсюда!»