Божена

: «Конечно, не на деньги, просто так». Рональд тем временем мог что-нибудь почитать графине и Розочке. «Что-нибудь лёгкое, что-нибудь из

Коцебу*.

Но не тратьте времени для дам на классику!» Граф и Регула подошли к игорному столу, стоявшему в углу зала, и Рональд поинтересовался литературными вкусами фройляйн Розочки. Ученица Мансюэ Веберлейна невинно продемонстрировала свои знания, и представила удивительную коллекцию редких произведений! Рональд не переставал удивляться. Эта невероятно одаренная, полная энтузиазма девушка никогда даже не соприкасалась с сияющим, волшебным миром поэзии; все прекрасное, когда-либо воспеваемое и произносимое, оставалось для нее чуждым.

После недолгого раздумья Рональд взял красивую книгу; зачитанная до дыр, она свидетельствовала о дружбе, которая связывала её владельца с ней. В книге были простые и возвышенные песни древних времён. Частично читая, частично рассказывая радостно смотрящей на него девушке, Рональд повествовал о битвах славных героев ради заколдованной женщины, ради города, который, как архетип красоты, впитал в свои стены разрушение; о непримиримой ненависти людей и богов, но также и о патриотизме, семейной добродетели и верности детям и мужьям. Он читал о том, как самый храбрый из всех сыновей короля, вышедший на защиту осаждённого очага, попрощался со своей женой и любимым ребёнком, как он поцеловал его и нежно обнял… Глубокий вздох, тихий всхлип прервал Рональда. Роза, которая всего несколько мгновений назад смотрела на него сияющими глазами, теперь сидела с опущенными веками, дрожащими губами, сдерживая слёзы.

Графиня обняла ее, Рональд вскочил в ужасе…

«Двойная Безик!» – триумфально воскликнул граф, от души смеясь: «Вы могли бы предотвратить это, фройляйн!» Но леди отвлеклась. Вместо того чтобы сосредоточиться на игре, она слушала проклятое «тик-так-так», которое произносил Рональд, имитируя слоговое падение гексаметра.

«О, граф!» – сказала Регель, выкладывая карты на стол, – «не клевещите на дорогого певца Хиоса!*»

Она хотела, чтобы Рональд продолжил читать, но он извинился и выглядел таким смущенным, почти растерянным, что фройляйн Хайсенштайн всерьез поверила утверждению графа о том, что такая образованная дама, как она, произвела на его сына слишком большое впечатление.

Розочка молчала до конца вечера; она была потрясена, увидев новый мир, фигуры, исполненные бессмертия, великие в добродетели и грехе. И из этого образа возвышенности и великолепия, омытого величием скорби, возникла милая, прекрасная пара, напомнившая ей картины из раннего детства, которое все еще мелькало в ее памяти. «Это слишком сильно Вас задело,» – сказал Рональд Розочке, – «мы больше не будем читать прощание воина с женой и ребенком».

«Наоборот, часто, очень часто!» – ответила она. Мысли Рональда долго не давали ей покоя, постоянно возвращаясь к вымышленному образу, к человеку, которому однажды предстояло привести её домой. Будет ли он достоин своего счастья? Поймёт ли он его ценность? Завидно! – ему будет позволено не только учить её жизни, но и её идеализированному образу – поэзии. Среди сотен людей, кто-нибудь поймет, что это значит? Что это будет значить для неё?

На следующее утро Рональд отправился к фройляйн Хайсенштайн в сад, куда, как указала Божена, она пошла, чтобы передать ей уже завершенное описание имения и обсудить дела, касающиеся Рондсперга. Регула несколько раз пыталась оживить разговор, но безуспешно. В какой-то момент Рональд отвлекся и в ответ на ее замечание о том, что нет ничего прекраснее солнечного летнего дня, особенно после дождливого, он невпопад ответил: «Восемьсот гектаров, дорогая!» Несколькими минутами ранее они встретили Розочку и Аничку, которые несли большие букеты полевых цветов. Розочка держала свой букет высоко и, проходя мимо, крикнула Рональду: «Для твоей матери!»

Он продолжал идти рядом с Регулой, а неподалеку его отец прогуливался по саду с бургграфом; он, конечно же, заметил Рональда и молодую даму, но, казалось, тщательно избегал их. Плохое предзнаменование! Рональд знал, что если старик избегает разговоров с ним по утрам, то это потому, что он что-то против него замышляет. Однако за столом не допускались неприятные разговоры; это противоречило бы всем правилам здорового пищеварения. Только днем позволительно было раздражаться, не нанося вреда здоровью. До тех пор старик и сегодня воздерживался от выражения своего недовольства; коварного зачинщика, его любимца, в порядке исключения пригласили на террасу выпить черный кофе. И едва группа собралась за круглым столом, как граф окликнул своего сына, сидевшего напротив: «Между прочим! Мне сообщили, что крестьяне охотятся днем и ночью вдоль границы. Ты об этом знаешь?»

«Нет, отец», – ответил Рональд, бросив на бургграфа неодобрительный взгляд, который тот выдержал с дерзким спокойствием.

«Мой добрый сын не заботится о таких мелочах», – насмешливо сказал граф. «А что ему до этого? … Почему бы крестьянину не поохотиться? Ему это тоже нравится, и его радость перевешивает радость дворянина. Перед Богом мы все равны. Наверное, поэтому, как я слышал, ханаки

*

никогда не вынимают трубки изо рта, когда разговаривают с тобой».

Старик начал свою речь, обращаясь ко всей компании, а последняя фраза предназначалась конкретно сыну; это была прямая атака, которую Рональд принял с улыбкой и спокойствием, ответив открытым признанием:

«Такое, конечно, случается».

Граф содрогнулся, словно охваченный отвращением.

«В мое время,» – продолжил он, – «крестьянин, увидев меня издалека, прятал свою горящую трубку в карман, рискуя обжечься. А с тобой – он просто потушит её о твой нос». Это должно было прозвучать как шутка, но звучало тем обидней, чем больше граф пытался скрыть кипящее в нём негодование за насмешкой.

Графиня слегка вздрогнула, Регула поджала губы и подумала: как можно допускать такое? Бургараф подобострастно усмехнулся, а Розочка испугалась и побледнела… Что будет? – Неужели Рональд придет в ярость?… Испуганная, она перевела взгляд на него и встретила серьезное, но неподвижное лицо, на котором остановились ее глаза, полные сострадания, восхищения, от которого мужчина покраснел под этим восторженным детским взглядом и опустил свой собственный взгляд.

Это была томительная секунда, и всем было приятно услышать, как во двор въехала карета, и Пётр объявил: «Баронесса приехала».