Божена

Лакей теперь был одет во фрак, сшитый портным Рондспергера. На шее у него был белый шарф, на ногах гетры, но руки без перчаток. Геральдические пуговицы на его одежде, возможно, когда-то были посеребренными. С некоторой небрежной грацией дворецкий, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что дамы следуют за ним, проводил дам в гостиную. Она располагалась в центре садового крыла, имела пять окон и по размерам напоминала конный манеж средних размеров. На стенах можно было увидеть следы очень тонкой и изящной росписи, а также остатки позолоты на белой лакированной мебели в стиле имперской эпохи. Над диваном, на котором могли комфортно разместиться шесть человек, висел портрет матери старого графа в образе Гебы (по типу средневековой женщины) и одетой только в красную шаль из прозрачной ткани. Регула, чей взгляд случайно упал на нее первой, подумала с немым ужасом: Гебу сжигают! И все же эта картина была единственной во всей комнате, которая не говорила с жестоким красноречием о разрушении. Синяя шелковая обивка мебели, такая тусклая и старая, вся была в заплатках; искусно вырезанные карнизы над окнами и дверьми, которые их когда-то украшали, драгоценные занавески теперь бесполезно висели на железных крючках; потускневшие зеркала на колоннах, печально отражающие все это увядшее великолепие только подчеркивали контраст между прошлым и настоящим!

У входа в зал стояла пожилая пара, точно так же, как и на лестничной площадке. Он был доволен собой и уверен в себе; она – печальна и сконфужена. На почтительном расстоянии стоял высокий старик с суровым лицом, его густые седые волосы были собраны в пучок над лбом, на костлявом указательном пальце – золотой перстень-печатка. Хозяин представил его как «мой бургграф», и они подошли к столу. Сама графиня подала шафраново-желтый суп, а Пётр суетливо разносил наполненные тарелки, несмотря на то, что горячее содержимое обжигало его большие пальцы. За ним следовал крестьянский парень, помощник Петра, которого он долгое время пытался посвятить в секреты своего ремесла, но безуспешно и уже теряя терпение. Все это сопровождалось еле слышными обращениями, одно из которых – «Олух!» – было подслушано графом, пугало графиню, вызывало негодование Регулы и радовало бургграфа.

На столе были великолепные фрукты в фарфоровых чашах из Севрского фарфора, а среди них по центру бронзовая композиция: чудесное произведение искусства флорентийского периода, произведение огромной ценности. Регула решила написать Венцелю в тот же день, настаивая на том, чтобы пункт в договоре купли-продажи, касающийся приобретения замка и его обстановки, был особо подчеркнут. И она сказала: «Восхитительное украшение стола! Фигуры выполненные в прерафаэлитском стиле вполне могли быть созданы Донателло или Брунелески, если не Гиберти – я бы даже осмелилась приписать их Бенвенуто Челлини»*. «Вы настоящий знаток!» – с восторгом отметил граф. «Я и понятия не имел о ценности этой вещи. Негодяй-антиквар, который разъезжает здесь, воруя из замков под предлогом покупок для Сабатье в Париже, предложил мне за нее несколько тысяч франков». Но мы обычно не занимаемся делами, и я приказал отказать этому человеку. Среди прочего, – оживленно спросил старик у бургграфа, – Вы это сделали? Я забыл спросить: «Вы это сделали?» Бурграф поклонился и ответил: «Да, Ваша Светлость».

Пока ели суп, Пётр стоял у буфета, скрестив руки, и бросал дерзкие взгляды на двух незнакомцев. Он подумал про себя: «Ну, вы, торговцы вином, вам здесь нравится? Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное в своей жизни? Что вы на это скажете?» Затем он подал вареную белую говядину на серебряном блюде и репу в синем сотейнике со сломанной ручкой. У хозяйки на лбу выступили капельки пота, хозяин дома был в прекрасном настроении, а когда помощник Петра уронил одну из севрских мисок и разбил её, граф сказал: «Неважно; мой Пётр починит. Правда ведь, Пётр?» Пётр так скривил губы, словно собирался укусить его за ухо, и ответил: «Да». Граф несколько раз упомянул имя Рональда, но всегда раздражённым тоном. Он редко говорил что-либо, не добавив: «Мой сын не согласен». Он сожалел, что Рональд не смог присутствовать и оказать дамам честь своим присутствием, но добавил: «Мой сын никогда не бывает там, где должен быть».

«Он приедет завтра», – вмешалась графиня. Игнорируя слова жены, старик объяснил гостям, почему он не может сопровождать их в коротких прогулках по окрестностям, которые он им предложил. Он не выходил за пределы парка с 1948 года, так как не хотел рисковать встречей с крестьянином, который мог бы колебаться, прежде чем снять шляпу, или даже с тем, кто несёт винтовку за спиной. «Когда ты слишком стар, чтобы бороться с анархией,» – сказал он, – «ты должен хотя бы как-то протестовать против неё. Мой сын, конечно, с ней сладит», – добавил он, пожав плечами. После ужина они отправились в сад. Кофе подавали на террасе, окружающей садовое крыло замка, в которое можно было попасть через зал, который когда-то служил летней столовой из-за своего прохладного расположения и приятного вида. С террасы была видна часть парка, которая идеально соответствовала всем требованиям Жан-Жака Руссо к такому месту. Вокруг простиралась плодородная, ухоженная земля. Каждый клочок земли использовался, каждая обочина была засажена фруктовыми деревьями. Художник вряд ли нашел бы здесь свои «мотивы»; безликие холмы поблизости, зеленая горная цепь, почти прямой линией обрамляющая горизонт, не могли похвастаться никакой красотой, но, как и щедрость, как и благодарность, воодушевляло зрелище тысячекратной благодарности, которой эта земля вознаградила бы заботу, проявленную к ней человеческими руками.