Божена

Поездка на поезде длилась всего несколько часов. К полудню путешественники прибыли на станцию, где их ждала четырехместная зеленая коляска из Рондсперга на рессорах в форме улитки с узким сиденьем для возничего, которое, казалось, парило в воздухе. Тепло улыбаясь, кучер поприветствовал дам и помог им сесть внутрь. С помощью двух добровольцев, предложивших свои услуги, он приладил чемодан молодой хозяйки и дорожные сумки её свиты понадежней и забрался на своё воздушное сиденье. Добровольцы потребовали за свои усилия непомерную плату; Регула хмуро скривилась, пробормотала что-то про «идиллические условия», но заплатила. Коляска, словно убаюкивая, ритмично покачиваясь, отправилась в путь, что очень нравилось Розочке. Несмотря на предостережения тёти, она встала, опустилась на колени на заднем сиденье коляски, прислонилась к сиденью возничего и начала с ним оживлённую беседу. Кучером был старик с искривленной спиной, в длинном пальто из грубой серой ткани и высоком цилиндре, который, несмотря на хорошую погоду, он всегда надевал.

Регулу сначала очень раздражала жара, но она не могла заставить себя поднять зеленую марлевую вуаль, под которой чуть не задыхалась. Наконец, она так разозлилась, что совсем замолчала, поднесла веер к лицу и, забившись в угол кареты, закрыла глаза, в то время как Божена, словно японская служанка, держала над головой своей госпожи большой зонтик.

Тем временем Розочка продолжала оживленно беседовать с кучером. Темой их разговора были две гнедые лошади, которые везли карету вверх и вниз по холмам комфортной, покачивающейся рысью. У обеих были длинные, торчащие уши, которыми они постоянно шевелили. Их звали Коцка и Мишка (Кошка и Мышка), и Флориан заботился о них с самого дня их рождения по достижении ими почтенного материнского возраста. Он рассказал внимательной слушательнице, что они сестры, одной шестнадцать лет – Розочка воскликнула: «Совсем как мне!», – «другой семнадцать, и у обеих уже есть взрослые дети». Он описал своих подопечных как настолько умных, что легко понять, почему он считал ненужным давать им какие-либо наставления или увещевания. «Они такие работящие», – сказал он, – «что, если надо, они будут прыгать всю дорогу!» Поводья весело плясали на крупах гнедых, словно их единственной целью было отпугивать мух. Когда Мышка спотыкалась, что случалось регулярно, так же часто, как и спуск с горы, Флориан с притворным удивлением восклицал: «О?!» Розочке казалось, что поездка едва началась, как она уже подошла к концу. Они достигли края небольшого смешанного леса. Флориан выпрямился настолько, насколько позволяло состояние его спины, указал хлыстом на большое квадратное здание, лежащее посреди полей перед длинной узкой деревней, и, выпятив грудь от гордости, наклонив голову набок, произнес через плечо: «Рондсперг!»

Затем они свернули на узкую проселочную дорогу, которая так странно извивалась и петляла, казалось, будто она уводит далеко от места назначения, а не подводит к нему. Но Кошка и Мышка знали, что это не так. Они легонько толкали друг друга головами и тихонько ржали, совсем не шумно, а скорее с чувством удовлетворения. Каждый ребенок, понял бы, что они говорят: «Мы дома!»

Теперь повозка ехала по пастбищу, по которому бродили коровы в поисках корма, но не находили его, о чем свидетельствовали их впалые бока и дрожащее вымя. Флориан боролся сам с собой, решая, сказать что-то или промолчать. Через некоторое время он решился на первое и с сожалением воскликнул: «Хозяйский скот!» Но быстро, словно желая стереть любое неприятное впечатление, которое могли произвести его слова, он протянул руку с кнутом, очертил дугу, охватывающую половину горизонта, и сказал: «Хозяйская земля!» Огромная стая испуганных гусей, хлопая крыльями, приветствовала новоприбывших громким гоготом. Не испугавшись, гнедые переехали широкий мост без перил, перекинутый через берег неглубокого, плавно текущего ручья, и продолжили путь к тополиной аллее, в конце которой показался въезд в замок. Это была кирпичная арка между двумя каменными колоннами, на которых сидели обветренные каменные чудовища, уродливые лапы которых покоились на геральдических щитах, а эмблемы уже почти не были видны. Лошади свернули внутрь, карета загрохотала по булыжникам замкового двора и остановилась у входа.

После того как Флориан изо всех сил щёлкнул кнутом, появился слуга в развевающемся тиковом рабочем халате, открыл дверь кареты и помог дамам выйти. Божена, которой Флориан помогал больше всех, принялась за багаж, а Регула и Розочка вошли в замок. По обе стороны помещения находились высокие стеклянные двери, занавешенные шторами; двойная лестница напротив входа вела на второй этаж. Скульптуры на каменном пандусе и лепнина на стенах так часто подвергались побелке, что в них едва угадывались их первоначальные изящные формы. Из коридора вышли граф и графиня и, ожидая гостей, остановились на верхней площадке. Регула не ускорила шаг; она медленно поднималась, оглядываясь по сторонам и думая про себя: «Бедно!… Как бедно!»

Полная смущения и нетерпения, Розочка следовала за своей тётей и шептала ей: «Они ждут, старики ждут!»

Наконец, подойдя к пожилой паре, Регула глубоко поклонилась, на что граф любезно ответил тем же, обнажив голову. Графиня поклонилась несколько раз подряд; ее губы двигались быстро и, казалось, непроизвольно. Тронутая видом старушки, Розочка подошла к ней и поцеловала ей руку. Граф предложил свою руку тете, графиня взяла под руку племянницу, и таким образом они проводили гостей в отведенные им покои. На пороге хозяин остановился и сказал: «Все готово к вашему приезду; пожалуйста, прошу вас, дамы». Хозяйка пробормотала несколько слов извинения и попросила их довольствоваться тем, что есть. Ее муж недовольно прервал ее: «Без комплиментов! Не правда ли, дамы? Наслаждайтесь. Через полчаса вас пригласят на обед, до встречи!»

Комнаты для гостей были большими и пустыми: из окон открывался вид на деревенский пруд и часть заросшего парка. Для Божены была приготовлена комната поменьше, примыкающая к комнате Розочки. Регула позволила Божене одеть себя и насмешливо спросила: «Как тебе здесь нравится? Красивый дом? Красивый парк?» Говоря это, она потёрла руки миндальными отрубями и сказала себе: «Это все изменится». Она едва закончила приводить себя в порядок, когда раздался глухой звонок, и тот же старый слуга, который встретил её у кареты, доложил, что обед подан.