Божена

«Что скажут люди, если я никак не выражу своё отношение к такому вопиющему позору – вообще ничем? Разве она не часть этого дома? – это ужасная мысль! – не отразится на мне?» – возразила фройляйн Хайсенштайн, по спине которой пробежал холодок. Венцель начал немного терять терпение, что проявилось в его удвоенной дружелюбности. Он взял руку Регулы, поцеловал её и сказал: «Не унывайте! … Будьте бодры! Никто не станет обвинять вас в юношеской неосторожности вашей пожилой служанки».

«Вероятно, Вас даже не было на свете, когда был совершён этот грех», – заверил её адвокат, глядя на нее нежным взглядом и встал, «это снимает с Вас» – он поискал взглядом свою шляпу – «всякую ответственность».

«Вы действительно в это верите?» – прошептала Регула.

Доктор схватил шляпу и сделал несколько шагов к двери.

«Воистину!» – повторил он своим самым нежным голосом, – «воистину и искренне, Глубокоуважаемая. Вы предстаёте во всём этом деле – невинной, как белая голубка! – А эта бедняжка, Божена! – Боже мой… У этих людей несколько иные взгляды на некоторые природные процессы, чем у Вас, ангельская дева…»

«Доктор Венцель!» – строго и укоризненно воскликнула Регула, – «ничего подобного в моём присутствии… Я умоляю Вас…» «Приказывайте! Приказывайте! – Вы всегда должны приказывать», – сказал галантный старик, и девушка признала, что в основном он прав: «Вполне возможно, и было бы вполне естественно, что для низших слоёв населения существуют и низшие слои морали. Между положением человека в жизни и его связями, безусловно, существует большая гармония. Происхождение и представления, деликатность, такт, совесть – всё совпадает». Я верю в это. Я даже понимаю это – и – как уже сказала мадам Шталь-Гольштейн: «Понять – значит простить». Разве не так, дорогой доктор?» Венцель еще раз поцеловал руку Регулы, поблагодарил ее за благородные

слова, которые она только что произнесла, был рад великодушному решению, и ушел, как он сказал, «воодушевленный и тронутый».

В коридоре он встретил Шиммельрайтера, его жену и Божену. Молодожены пришли в полном парадном облачении, чтобы поблагодарить фройляйн Хайсенштайн за оказанную им вчера честь – присутствие на их свадебном торжестве. По дороге они встретили служанку и не могли с ней не заговорить.

Невысокая, полная женщина, Кати, чье лицо сияло в дневном свете, словно смазанное маслом, крепко держала правую руку Божены в своими толстыми пальцами, одетыми в вязаные перчатки. Она смотрела на великаншу с выражением переполняющей ее любви, энтузиазма и преданности. Шиммельрайтер гордо и нежно обходил эту группу, словно лебедь вокруг гнезда, и время от времени говорил Божене: «Моя дорогая подруга!» Итак, было решено: Божена останется, но ее положение в доме изменится. Пожалуй, наименьшей наградой, которую добродетель может предложить за многочисленные лишения, является привилегия напоминать греху о непреодолимой пропасти, разделяющей их.

Вскоре произошло нечто странное, почти чудо. Молодая женщина теряла голос и зрение в присутствии своей служанки. И как бы близко к ней ни подходила Божена, предлагая стакан воды, обращаясь с просьбой о назначении или задавая вопросы, всё было одно и то же: молодая женщина была поражена слепотой, более полной, чем у Валаама, и немотой более стойкой, чем у Захарии. Однако спустя некоторое время стали очевидны неприятные последствия такого игнорирования. Несмотря на все свои намерения угадать невысказанные желания госпожи, Божена не всегда преуспевала; возникало много недоразумений, и Регула наконец решила попробовать другой подход. Но сначала ей нужно было открыть глаза заблудшей женщине, нужно было бросить искру своей собственной сияющей морали во тьму, в которой бродила несчастная.

Госпожа скромно проводила Божену в красную гостиную, где та села на самый большой диван. Бросив взгляд в зеркало в колонне, она обнаружила, что выглядит весьма хорошо в этом величественном зале, который обычно был пуст и всегда пах яблоками, по причинам, которые никому не были известны. «Божена, – сказала госпожа новоприбывшей после паузы, во время которой она тщетно пыталась встретиться с изумленным, но доверчивым взглядом служанки, – «Божена, я долгое время сомневалась, стоит ли мне позволять тебе оставаться у меня дальше. Да, очень сомневалась».

Говорящая ждала возражений, и, не дождавшись их, продолжила: «Вы знаете почему? … Вы знаете почему?» Божена опустила глаза, губы слегка дрожали, и она почти неслышно ответила: «Да».

«У каждого есть обязанности перед собой, Божена», – снова заговорила молодая хозяйка, – «Вы понимаете это? … Возможно, Вы этого не понимаете, но это не имеет значения. Я не должна была пренебрегать своими обязанностями перед собой… и все же я сделала это, чтобы спасти душу – Вашу – Вы понимаете это?»

Молодая девушка постепенно впала в ядовитое и горькое настроение, которое значительно усиливалось перед кажущимся спокойствием Божены, но прежде всего из-за ее молчания. Она пробормотала что-то вроде «Тупица!» и затем произнесла вслух дрожащим голосом, словно у нее перехватило дыхание: «Если я так много делаю, Вы, конечно же, соизволите что-нибудь сделать, надеюсь, Вы не злоупотребите моим доверием… Что?» Она внезапно прервала себя: «Что Вы сказали?»

«Ничего, милостивая госпожа», – ответила Божена. Под глазами у нее горели темно-красные пятна, а грудь вздымалась.

Регула повторила, подрагивая ноздрями: «Ничего? – Конечно… Но я должна попросить тебя кое-что сказать. Я должна попросить тебя дать мне священное обещание, что твое поведение в будущем будет… – она искала подходящее слово, – добродетельным».

Божена молчала.

«Обещай!» – воскликнула молодая женщина, ее дыхание становилось все короче, уголки губ – все более резкими, – «Я требую твоего обещания, как я уже сказала, твоего самого священного обещания, что ты… что…» Регула сделала паузу, несколько раз сглотнула, а затем заговорила, словно решив, несмотря на все внутреннее сопротивление, нанести решающий удар: «Что ты останешься в изоляции… что ты впредь больше не будешь встречаться со своим… любовником». Молодая хозяйка искоса взглянула на свою служанку. Служанка прижала руку к груди, и на ее лице читалась боль, которую невозможно было выразить словами, боль, безмолвно взывающая к небесам. Нет! Нет!… Если бы Регула знала, что делает, она бы этого не сделала, даже она, бессердечная марионетка!