Божена

На свадьбе она выглядела совсем неплохо; это признавали все – кто мог у нее это отнять? Несколько соперниц пытались, но тщетно. В целом, однако, говорили, что Шиммельрайтеру было бы лучше выбрать Божену, которая, возможно, была на несколько лет старше, но совершенно другим человеком, чем дочь государственного служащего. На церковную церемонию была приглашена половина города, но на банкет, состоявшийся вечером в гостинице «Зеленое дерево», пришла лишь небольшая, избранная группа. Молодая пара принимала гостей в зале для высокопоставленных лиц, украшенном цветами и сияющем в свете многочисленных свечей. Четыре официанта в черных фраках с бутоньерками в петлицах стояли у дверей и одновременно кланялись каждому входящему гостю. Первым прибыл доктор Венцель с женой и первенцем. Следом за этой семьей шел худой барон из старинного дворянского рода, но очень бедный в финансовом отношении, который, как говорят, когда-то был настоящим атташе, хотя неизвестно, в каком посольстве он служил. Он был одним из самых настойчивых поклонников Регулы и считал себя счастливчиком, что заслужил дружбу Шиммельрайтера. Затем появились бывший директор Рондсперг и профессор Бауэр, и, наконец, родственники невесты.

Шиммельрайтер ходил от одного гостя к другому, благодаря каждого за оказанную ему честь. Доктор Венцель искренне беседовал с невестой, которая сияла от волнения, словно пион, и хвалил характер ее мужа. Затем он подошел к нему и похвалил скромность и изящество его «жены». Профессор был робок, прижимался к стенам и избегал всех, кто даже подумывал приблизиться к нему. Иногда он бросал тоскливый взгляд в сторону двери, но чаще – гневный взгляд на барона. У барона были черные окрашенные волосы, уложенные в мелкие локоны, белый галстук, а на красной ленте – Командорский крест ордена Дома мелкого немецкого князя. Он выглядел ужасно представительно, и простодушный Людвиг Бауэр был доведен этим до отчаяния. В восемь часов наконец появилась фройляйн Хайсенштайн, за ней Мансюэ и Божена. Хозяин высоко оценил тот факт, что этому гостю также был предоставлен доступ в безупречную компанию, которую Шиммельрайтер собрал вокруг себя в этот особенный день; однако еще большее признание получила приветливая молодая женщина, которая соизволила сесть за один стол с горничной. Регулу почтительно приняли, и Шиммельрайтер проводил ее к главе стола, где она заняла место между ним и бароном.

Напротив неё, с другой стороны стола, сидела Божена, между Мансюэ и Венцелем-младшим, который ел невероятно много, особенно хлеба, и всякий раз, когда кто-то к нему обращался, он с ужасом засовывал большой кусок в рот, не пытаясь даже ответить. Естественным следствием этого был приступ удушья, который скромный юноша пытался подавить молча. Это часто повторяющееся явление, замеченное всеми присутствующими, кроме родителей Венцеля младшего, значительно способствовало всеобщему веселью. Оно оказало, пусть и незначительное, но расслабляющее воздействие на несколько подавленное настроение невесты. Празднование становилось всё более дружелюбным, там царила непринужденность и неформальность среди предельной сдержанности. Казалось, все думали: вот я сижу в прекрасно украшенном зале, за богато сервированным столом, ем самые вкусные блюда, одета наилучшим образом, в многочисленной и прекрасной компании и чувствую себя как дома, словно в собственной гостиной. Едва ли нужно напоминать, что на ужине, на котором присутствовал доктор Венцель, тостов было предостаточно. Выпивка была предложена за здоровье молодоженов, за здоровье Регулы, за здоровье барона, директора и профессора. Шиммельрайтер произнес тост за семью своей любимой жены, барон – за женщин Вайнберга, директор – за доктора Венцеля и его семью, а также за всех женщин. В этот момент молодая леди наклонилась к Шиммельрайтеру и прошептала ему несколько слов. Он поднялся, словно под воздействием электрического тока, и произнес: «Моя Благоверная напоминает мне, что мы упустили одну вещь, которую нам подобает исправить…» Пауза, сделанная говорящим, была использована профессором, с блестящими глазами и трогательным голосом, чтобы произнести следующую цитату:

«Если хотите точно знать, что уместно, просто спросите знатных дам», – продолжил Шиммельрайтер: «А именно, поднять тост за верную служанку дома Хайсенштайнов, девицу Божену. За ее здоровье!» – воскликнул он, и этот тост был встречен полным одобрением. Божена встала со своего места и, держа в руках бокалы, переходила от одного человека к другому, поднимая тосты вместе с ними. Это стало сигналом для всех, кто устал разговаривать со своими соседями, тоже встать. Директор подошёл к Регуле и тут же спросил, есть ли у неё какие-нибудь новости о «его хозяевах». Он выразил огромную симпатию к «своему дорогому графу Рональду», назвал Рондсперг великолепным имением… ах: «Конечно, всё могло бы снова быть хорошо, если бы… да – если!» Шиммельрайтер незаметно подошел к жене и прошептал ей на ухо, что ужин был исключительно хорош, затем подошел к Мансюэ, которому признался, что, по его мнению, он может сказать, что его Кати решила выйти за него замуж не только по рассудку, но и по любви.

В этот момент в соседней комнате послышался громкий спор. Крики были отчетливо различимы: «Назад!» – «Вход воспрещен!…» – «Закрытый банкет!». А между делом хриплый голос непрестанно повторял: «Уступите дорогу! Уступите дорогу, ослы! – Что – приглашены! Если бы они знали, что я здесь, меня бы тоже пригласили!»

Шум усилился, раздались глухие удары – дверь распахнулась… и вошел человек, которого даже те, кто часто общался с ним раньше, не сразу узнали. Прошло несколько мгновений, прежде чем они поняли, что этот толстяк с опухшими глазами, красным, распухшим лицом, с коротким, хриплым дыханием – не кто иной, как Бернхард, некогда красивый охотник, Бернхард Павлин!

Он робко огляделся, пораженный видом знатной компании, поправил шляпу на затылке и, словно пытаясь подбодрить себя, спросил: «Неужели в гостинице не разрешено навещать знакомых?»