Божена

«Тогда всё отлично!» – сказал Веберляйн, – тогда иди и посватайся к другой». Это заявление, каким бы жестоким оно ни казалось, не вызвало у Шиммельрайтера никакого возмущения; напротив, он посчитал его достойным внимания, но вскоре вернулся к катастрофе, которая теперь наполняла всю его душу.

«Но Божена!… Ты понимаешь, Божена?! Ты понимаешь, что она меня отвергла? Ей бы действительно повезло, если бы я был с ней. Я так наглядно ей все объяснил! – Все было бесполезно. Она утверждает, что никогда не выйдет замуж. Я все спрашивал: почему? Почему? Неужели она влюбилась в того, кого не может иметь? – Неужели она действительно стремится к таким высотам?»

«Нет! Нет!» – говорит она.

«Тогда что тебя сдерживает?» спросил я. А она отвечает: «Непреодолимое препятствие»».

«Оно всегда будет существовать?»

«Всегда».

«Этого нельзя изменить?»

«Нельзя. Все останется так, как есть, господин секретарь».

«И мне следовало бы оставить все как есть. Но в меня сам дьявол вселился, так что я не смог молчать, и спросил: «Если бы не это непреодолимое препятствие, ты бы тогда вышла за меня? – Веришь или нет?

Она отвечает мне: «Если тебе непременно нужно знать: даже тогда нет».

«Да, даже тогда нет», – сказала она. —

«И теперь я хочу знать, она хороший человек, не любит никого обижать – почему она просто не промолчала – почему она не дала уклончивого ответа?»

«Любой другой бы так сделал – но не она.

Она говорит только правду, всю правду. Она верна себе как день» – ответил Мансюэ.

13

Многие добросердечные женщины в Вайнберге считали фройляйн Регулу настоящим ангелом, а Божену – самой послушной служанкой на свете, но, тем не менее, судьбу ребенка, выросшего между ними, вряд ли можно было назвать завидной. Маленькая Розочка вызывала жалость у многих, кто видел ее, стоящую у окна серого дома и, с тоской смотрящую на бегающих и играющих на площади детей. Ей было отказано в общении со сверстниками, а общение малышки с Мансюэ едва ли компенсировало эти детские радости. Божена однажды осмелилась указать на это своей милостивой госпоже, но получила резкий отказ. Регула не могла понять, что маленькой девочке нужна какая-либо иная среда, кроме разумной. Вовсе нет. Она сама, будучи ребенком, всегда находилась в компании взрослых, и это ей шло на пользу.

«О, Божена!» – воскликнула однажды Розочка, – «Если бы только у меня были длинные ноги!»

«Какая от них польза, малышка?» – спросила Божена.

«Я бы бежала… бежала…» – и лицо ребёнка сияло от блаженства, – «бежала бы так быстро, как летают птицы».

Регула многозначительно посмотрела на служанку и тихо произнесла: «В ней говорит природа её матери. Ее невозможно не брать во внимание». Эти слова пронзили сердце Божены, но она не выдала себя. Она почтительно склонила голову перед своей госпожой: «Вы защитите ребёнка,» – сказала она, – «он в безопасности под Вашей опекой». Молодая женщина пожала плечами и подумала, что безоговорочное доверие, которое ей оказывали, иногда было неудобным. Ребёнок её сестры был навязан ей, а репутация добродетельной и щедрой женщины, которой она пользовалась, заставляла её соответствовать этому. Но в глубине души она невероятно ненавидит его! Всё в малышке ей не нравилось, раздражало, выводило из себя. Ее смех и пение действовали ей на нервы, ее ласки смущали. «Оставьте меня в покое, это неприлично», – говорила она, когда Розочка подбегала к ней и хотела броситься ей в объятия. Мансюэ называл Регулу самой «нематеринской» женщиной, которую он когда-либо встречал, и сказал однажды: «Если у неё когда-нибудь родится ребёнок, и он начнёт плакать, она вызовет полицию».

Жизнь в доме двадцатидвухлетней фройляйн текла, как часовой механизм, пунктуально и безучастно. В её холодной атмосфере не могло быть и речи о радостном и безудержном взрослении юной души. Бедные дети обладают золотой свободой, богатые —золоченной клеткой; детство Розы прошло в клетке, но она сама была сделана из железа. И всё же она была жизнерадостной Розой, и жизнь испытала её на прочность: счастьем можно обладать, но его нельзя получить. Она была счастлива, потому что любила всё, что её окружало, и не копила обиды. Она любила свою нелюбящую тётю, поклонялась строгой Божене и старому Мансюэ, и он щедро платил ей взаимностью. Что касается служанки, Роза была её самым ценным достоянием; она без колебаний пошла бы на любую жертву ради неё, пролила бы свою кровь, капля за каплей, если бы это было необходимо, но она не могла любить свою непокорную Розу так, как раньше любила её мать. Самые глубокие чувства, которые когда-либо её волновали, были унесены в могилу той самой женщиной, о которой она заботилась в юности. Она никогда не говорила с Розой так резко, как с её матерью, но это было не потому, что она испытывала к ней больше любви, а потому, что она испытывала к ней больше жалости.

По крайней мере, так истолковали тихий, сдержанный нрав Божены два бывших приказчика. Однако она продолжала управлять старым хозяйством с прежним усердием, только без прежней строгости. Когда она вошла в комнату, где двадцать лет назад триумфально подняла на руки свою возлюбленную и предсказала ей всю славу мира, на её лоб упала тень. За столом в доме её отца сидела незнакомка, дитя Розы, и ела как милостыню скудный хлеб из немилосердной руки. Спустя шесть недель после того, как Шиммельрайтер получил такой искусный отказ от Божены, он получил «да» от менее бессердечной красавицы. С преображённым взглядом, помолодевший от счастья, он посватался к своей возлюбленной. Регула ещё больше укрепила его счастье, любезно приняв его приглашение на свадьбу. Божена тоже получила приглашение от невесты присутствовать на торжествах, которые Шиммельрайтер намеревался устроить с размахом. Его избранницей стала дочь мелкого чиновника; светловолосая девушка, наделенная природой таким непреходящим очарованием, что разрушительное воздействие времени почти напрасно терзало ее на протяжении сорока лет.