Божена

«С блаженством и восторгом, – крикнул он так громко, что каждое слово было отчетливо слышно в соседней комнате, где работал господин Шиммельрайтер, – «с блаженством и восторгом каждый знак памяти и доверия, которые я получаю от нее, от бедной Розы, переполняют меня. А правда – это то, что я ей пишу,», – добавил он тише, – «а Вы даже этого не позволяете; ибо считаете, что имеете право запретить это. А именно, даже сегодня. Поэтому я и хочу подать в отставку». Он указал на заявление и, как сумасшедший, убежал в свою комнату, где с нетерпением принялся опустошать шкафы со своими вещами.

Целый час в кабинете царила такая тишина, что Шиммельрайтер встревожился и испугался. Что делает старик? Заснул ли он? Потерял ли сознание? Шиммельрайтеру хотелось бы посмотреть, но ему не хватило смелости. Наконец, он услышал, как его окликнули, и в следующее мгновение он предстал перед своим начальником.

У него были покрасневшие глаза, и он выглядел странно старым и печальным. Он протянул приказчику небольшой листок бумаги и попросил написать на нем: «Возвращаю от имени моего директора. Шиммельрайтер». Хайсенштайн сам сложил и запечатал листок поверх нераскрытого письма Розы и сказал: «А теперь адрес!» Шиммельрайтер принялся за работу, запечатал письмо и стал ждать.

«Ну?» – воскликнул хозяин. «Чего ты ждешь?»

«Адрес», – кратко произнес приказчик.

«Да, именно он. Госпоже фон Фейзе – жене лейтенанта, в Сеге, недалеко от Арада, в Венгрии. Написал?»

«Так точно!».

Хайсенштайн поднялся: «Ступай немедленно на почту и отправь!» Но он пожалел о своем приказе, как только тот был отдан. Окинув подозрительным взглядом подчиненного, он взял письмо и положил его себе в карман. «Ничего страшного», – сказал он, – «я все равно, пойду мимо почты…» Шиммельрайтер подал шляпу и пальто, а потом смотрел вслед своему господину, который медленно и сгорбившись шел по площади в снежную метель. Где его гордая осанка? … Что стало с этим человеком? – подумал он.

Когда Мансюэ пришёл в кабинет нём, чтобы забрать свои войлочные туфли, которые он там оставил, и взять из ящика некоторые из своих драгоценных вещей – перочинный нож, который когда-то подарила ему Божена, небольшой мешочек, связанный для него Розой, и, наконец, последнее военное руководство, – он увидел на своём столе заявление об увольнении. Вдоль нижнего края документа, очень мелким и смущённым почерком Хайсенштайна, были написаны слова: «Не может быть принято. Скорее, я прошу моего самого верного слугу терпеливо пережить со мной и хорошие, и плохие времена. Х.».

Мансюэ разрыдался: «Он прощает меня, старого осла! – А не своего бедного ребёнка!… О, человеческое сердце!»

В следующем письме, полученном Мансюэ от Божены, имя Розы не упоминалось. Молодая женщина была больна. Она преждевременно родила мальчика, который прожил всего несколько часов, и с тех пор так и не смогла полностью оправиться. Божена не произнесла ни слова жалобы; она сообщила своему старому благодетелю о последнем событии в семье и попросила его прислать ей оставшуюся часть сбережений.

Примечание переводчика:

* Хиджра

–

это

переселение

пророка Мухаммеда из Мекки в Медину. На этом событии основан

мусульманский

календарь

, иначе календарь по

хиджре

.

9

Наступило лето 1847 года. В доме Хайсенштайнов состоялось великолепное торжество по случаю шестнадцатилетия Регулы. В нем принял участие «весь город», за единственным исключением – приказчика Веберляйна, которому помешала сильная головная боль в тот момент, когда его пригласили к столу. Было произнесено множество прекрасных тостов в честь благородных родителей именинницы и самой именинницы. Однако самый красивый тост произнес адвокат Венцель, который провозгласил Регулу «юной надеждой старого дома», а ее родителей – «гордостью города» и пожелал ей долгой и достойной жизни, насколько это вообще возможно на земле.

Все разошлись поздно вечером, в десять часов, глубоко тронутые и воодушевленные. На следующий день Хайсенштайн отправился в путешествие в Вену и вернулся неделю спустя в необычайно радостном настроении в сопровождении Йозефа Фробурга. Когда молодой человек появился в гостиной, тщательно одетый, в ожидании семьи, фрау Наннетта приветствовала его со смесью ненависти и любви, зависти и доброжелательности, которую чрезмерно любящие матери испытывают к своему будущему зятю. Он получит в наследство ее самое драгоценное сокровище; для него она родила и вырастила самое прекрасное создание!

Умная женщина впервые в жизни потеряла дар речи, когда Йозеф Фробург низко и почтительно поклонился ей, и Хайсенштайн успел представить и поприветствовать его самым простым способом, сказав: «Это моя жена, а это моя дочь. Приятного пребывания у нас, мой мальчик».

«Очень приятно!»

Иосиф поднял взгляд на Регулу и тут же снова опустил глаза. Первое впечатление, которое она на него произвела, не было благоприятным, Наннетта не могла этого не заметить; но она утешала себя надеждой, что ее интеллект это перевесит.

«Ужин!» – воскликнул Хайсенштайн; «Я действительно голоден!»

Они вошли в столовую, и Иосиф занял свое место рядом с Регулой. Сама Наннетта, которая всегда доверяла своей дочери все хорошее, была поражена тем, как тонко та реагировала на ход мыслей гостя, одновременно преуменьшая свои собственные способности. Когда он заговорил о последнем фарсе Нестроя

*,

она умело перевела разговор в нужное ей русло, и мягко подвела к «Орестее» Эсхила, ее философскому значению и политической цели. Он говорил о красоте дунайских разливов, она плыла оттуда к островам торговых сообществ, называя каждый из них. Он говорил о смерти своей матери; она говорила о скорби вселенской. Он рассказывал о «перевороте», совершенном швейцарскими радикалами; она перевела на разговор об Уицилопочтли, так звали ацтекского бога войны.