Страница 50 из 68
— Почему? Что я сделала? — слёзы уже затмевают обзор. Но я не намерена двигаться с места, пока не увижу его тёмных глаз.
— Потому, — говорит он, — Потому, что так надо.
— Левон! — не могу я поверить, что слышу подобное. После того, как он только что объявил об отъезде, — Мы с тобой.. не увидимся больше?
Даже сама эта мысль причиняет мне боль. Неужели, ему совершенно не больно?
— Уходи, я сказал! — он рычит.
Слёзы текут по щекам. Стиснув зубы, бросаюсь к двери. Вот только Левон успевает схватить меня за руку..
В объятиях, жарких, как лава, мне так безмятежно, привычно, легко. И тело мгновенно ему отзывается, словно родник пересохший, дождю. Нащупав ладонями мокрые щёки, он вытирает с них влагу, губами и пальцами. Мнёт, прижимая к себе. Я дышу им! Стараюсь запомнить. Тот запах, который впитала ноздрями и порами. Силу его нежных рук.
— Незабудочка, милая, девочка сладкая, как же я там, без тебя, — шепчет он.
— Нет, нет, нет, — обнимаю его крепкий торс, — Не пущу!
Зарываюсь лицом в его грудь, ощущая биение сердца.
— Моя нежная, моя сакварело, — говорит, прижимая к себе.
Это слово — последняя капля. Я прекращаю держать эту боль в своём сердце и плачу навзрыд.
— Ну, ну, не рви душу. Я ведь не железный, не каменный, а? Ламазо, м? Чемо ламазо[1], - причитает Левон, гладит меня по дрожащей спине, — Видишь, весь свитер мне промочила своими слезами. Не стану стирать, до конца своих дней не сниму.
Я усмехаюсь сквозь слёзы:
— Ты жестокий, жестокий! — толкаю его, — Ты хотел убежать, не простившись?
— Не хотел, не хотел, — берёт он в ладони лицо. И теперь я могу видеть взгляд, преисполненный боли. И слёзы опять набегают, мешая смотреть.
— Как же так? Навсегда? Я не верю, Левон! Ну, скажи, что вернёшься.
— Вернусь, — отвечает он, цедит сквозь зубы. И сам закрывает глаза, прижимаясь ко мне.
— Ты всё врёшь, — отстраняюсь, — Специально, специально!
— Вернусь, обещаю, вернусь, — продолжает меня успокаивать Лёва.
— Ты ведь можешь приехать? Просто так. Взять билет и приехать? Хотя бы на сутки. А я убегу! И буду с тобой эти сутки. Слышишь? — пытаю его.
Мне всё равно, что он будет там делать. Я не хочу это знать. Про отца. Про жену. Про ту жизнь, что его отобрала. Словно ей не хватило того, что женат! И теперь я жалею, до боли, до жажды себя наказать, покалечить, жалею, что так безрассудно вела себя с ним эти дни. А ведь у нас было время! Ведь мы могли бросить всё и сбежать. Надышаться друг другом. Если бы знали, что так повернётся судьба..
— А когда ты узнал? — поднимаю глаза.
Он вздыхает:
— Недавно. Я хотел поделиться с тобой, когда звал тебя встретиться там, на квартире.
— Господи, какая же я дура, — шепчу я, кусая губу.
— Нет, ламазо, себя не кори, — он так неспешно проводит рукой по щеке, освобождает мою нижнюю губу, нежно гладит её тёплым пальцем, — Всё равно ничего не исправить! Так я один страдал все эти дни, а так страдали бы вместе.
Мы продолжаем касаться друг друга, боимся порвать эту связь.
— И.. когда самолёт? Ведь ты же на самолёте? — я намеренно говорю это «ты». Мне так хочется думать, что это всего лишь поездка к родителям. Туда и обратно. Он скоро вернётся! И мы будем вместе. Опять.
— Послезавтра, — бросает он хрипло.
— Уже? — я дрожу. Нужно что-то сказать. «Я поеду с тобой?». «Не пущу!», — я уже говорила. Объявить ему, что я подаю на развод? Только это навряд ли исправит ситуацию.
Он кивает.
— Во сколько? — спешу уточнить.
Левон усмехается, трётся своим длинным носом о мой:
— Сакварело, не спрашивай многого. Я не хочу, чтобы ты приходила меня провожать.
— Не приду, не волнуйся, — трезвею. И, сглотнув, отступаю на шаг. Только он не даёт ускользнуть. И, опять притянув, произносит:
— Ме шен миквархаре.
— Чего? — поднимаю глаза на Левона.
Он усмехается:
— Говорю, какие у тебя красивые глаза и алые губы. Я никогда не забуду их вкус.
— А я не забуду.. тебя, — голос снова срывается.
«Всего тебя, каждую клеточку», — думаю я. И представить себе не могу, что уже не коснусь. Только что я сама отказалась, добровольно себя обрекла не касаться. А сейчас.. Отдала бы так много, чтобы хоть как-то его задержать.
— А я вот возьму, и приеду к тебе, — эта фраза в моём исполнении звучит угрожающе.
Левон отстраняется, но только затем, чтобы достать из кармана блокнот:
— Вот, я записал здесь свой адрес в Батуми, почтовый, емейл, телефон.
— А телефон-то зачем? — говорю.
— Вдруг забудешь? — хмурит он брови.
Я даже смеюсь, смахнув слёзы с лица:
— Забуду? Серьёзно? Я помню его наизусть!
— Правда? — шепчет он с теплотой, — Я твой тоже помню, чэми сули[2].
— Найдёшь себе новую там, и забудешь, — шепчу я с досадой.
— А ты тут найдёшь, — говорит он в отместку.
— Попрошу Володьку, чтобы взял на работу кого покрасивше, — ковыряю я пуговку на халате Левона.
Он закрывает глаза, принимая угрозы как шутку. Это и есть шутка! Разве кто-то способен его обойти? И не только по внешности. Просто.. Я глупо влюбилась. В того, кто не будет моим никогда. И его отъезд — это моё наказание. Я знаю, что буду страдать! Но сейчас мне не хочется думать об этом.
— Я постараюсь вырваться, правда, — произносит Левон, — Всё зависит от воли отца. От того, в каком он состоянии.
— Ты держи меня в курсе, — прошу.
— Хорошо, — отвечает он тихо.
Глядит на часы.
— Всё, беги.
Эту фразу всегда говорил, когда мы расставались. Когда я покидала его кабинет. И я знала, что завтра увижу его. И тогда даже ночь не казалась бездонной! А теперь это «всё» означает действительно всё..
Отступаю на шаг, но рукой продолжаю сжимать его свитер под белым халатом.
— Я могу позвонить, и сказать, что дежурю сегодня.
Он выдыхает дрожащее:
— Нет.
— Но.., - роняю, а он зажимает мне рот поцелуем.
— Всё, Русалочка, всё. Уходи, я прошу! Умоляю тебя, уходи.
Сквозь болезненный спазм, через боль, через слёзы. Я наконец вынуждаю себя отпустить его! Вытянуть руки по швам. Он молчит. Точно слов не осталось. Но я же ведь знаю, как много их, разных, в уме. У меня, у него..
Эта нить между нами пока ещё дышит. Но стоит мне выйти, она оборвётся, ведь так? Я закрываю глаза, до бесчувствия стиснув холодные пальцы. И, как робот, которому дали команду, иду в направлении двери. Там, замешкавшись, тихо бросаю:
— Левон?
Он продолжает молчать. Я боюсь обернуться! Ещё пару коротких мгновений стою, ожидая услышать хоть что-нибудь. И, не услышав, даю себя волю уйти..