Страница 7 из 53
Моя мать, когда-то не соглашавшаяся ночевать в одной комнате с уличной торговкой, вдруг схватила за руку Хвана, незнакомого ей мужчину, и стала ласково похлопывать по тыльной стороне ладони. Я не понимала мать ни тогда, ни сейчас. Неужели идеология обладает такой властью над человеком, что заставляет его без раздумий принимать чужих? Вероятно, для моих родителей так и было. Но я не видела разницы между этой внезапной близостью и чувством общности, возникающим у богатых людей, оказавшихся вместе в первом классе самолета.
– Тяжко вам жилось без отца…
– Словами не описать… Ютились с матушкой то тут, то там…
Моя мать все еще держала Хвана за руку, плечи его тряслись. На похоронах едва знакомого человека Хван как будто нашел запоздалое утешение.
– Знаю, знаю, – говорила мать. – Можете не говорить, я понимаю. Все мы через это прошли. Немало вы натерпелись. На отца сильно злитесь?
– В детстве злился. Крепко злился, кровь бы сменил, если бы предложили. Но как повзрослел, захотел понять, каким человеком он был. Потому и пошел к вашему мужу с расспросами.
Из-за того, что отец Хвана был коммунистом, моя мать и Хван сразу почувствовали душевную близость. Я не могла до конца поверить в искренность их слез, хлынувших, как из крана, но решила не вмешиваться. В конце концов, благодаря Хвану мать ненадолго перестала думать о смерти отца. Может, вовсе не Хван, а она сама нашла утешение – кто знает. Последовали обязательные вопросы: «Чем сейчас занимаетесь? Женаты? Дети есть?», тем временем рабочие завершили оформление алтаря. Траурный снимок отца, при жизни не обращавшего внимания на цветы, окружали белые хризантемы.
Впрочем, если подумать… Осенней порой отец приносил на заплечных носилках не только мелкие киви и дикий виноград, но, бывало, втыкал туда же веточку сассапариля с терпкими пылающими плодами или три-четыре цветка. Помню дикие пурпурные хризантемы, кивавшие головками при каждом его шаге. Интересно, о чем он думал, срывая ветки с красивыми, но ужасными на вкус ягодами или совсем бесполезные цветы? Неужели, когда он смотрел на них, что-то таяло в дальнем уголке высеченного из камня сердца? Неужели что-то дрожало в очерствевшей душе закоснелого коммуниста? Сейчас, когда я задумалась над этим, отец уже лежал бездыханным. Глаза впервые наполнились слезами. Я знала отца только как коммуниста, а значит, не могла утверждать, что действительно его знала. Подступившие было слезы ушли, не пролившись.
* * *
Я долго смотрела на траурный снимок отца. Траурный снимок означал, что больше я не увижу отца живым, и это приводило в смятение. Однако отец взирал с фотографии так же твердо, как и при жизни, когда один его взгляд заставлял меня стыдиться собственных чувств. Рядом с ним так было всегда. Рядом с ним казалось жалким и постыдным все, что занимало девочек моего возраста: красивые платья, модные юбки, косметика, прически, радость, которую они доставляют. Любые темы, кроме разве что объединения Кореи, мировой революции и прогресса человечества, очень долго представлялись мне недостойными, чтобы обсуждать их с отцом. Думая об этом теперь, я чувствовала себя обманутой. Но отец на траурной фотографии делал вид, что он ни при чем: «Это твои заботы, что я могу сказать?». Его левый глаз уставился прямо, а правый – приметно вправо.
У отца было косоглазие. Всегда приходилось угадывать, куда именно он смотрит. То ли вообще не видит тебя, то ли видит насквозь. Большинству, как и мне, от этого становилось неловко. Но косоглазым он был не от рождения.
Весной 1948 года полиция схватила отца за распространение листовок с призывами бойкотировать выборы в Национальное собрание, назначенные на 10 мая
[10]
[Протестующие левые силы призывали к созданию единого правительства для Севера и Юга, тогда как выборы в Национальное собрание Южной Кореи закрепляли национальное разделение.]
. В его гениталии вставили провод и пустили электрический ток. После пыток отец окосел и ослаб здоровьем. А еще стал бесплодным.
Но отец говорил об этом так:
– Пытка электричеством – самая легкая. Быстро теряешь сознание.
Помню, как я, старшеклассница, однажды спросила:
– А какая пытка хуже всего?
– Хуже всего, когда бьют дубинками через мокрое одеяло да следят, чтобы не отключился. Боль адская, а на теле даже синяков нет, – ответил отец, смотря то ли вперед, то ли вправо.
Его лицо оставалось бесстрастным, но мне казалось, он немного взволнован. Только после сорока я начала понимать, что даже болезненные воспоминания могут вызывать ностальгию. Боль и горечь безвозвратно ушли, и день, когда отец выдержал пытку, остался в его памяти всего-навсего ярким моментом юности.
В больнице сказали, что отец стал бесплодным: от электрошока сперматозоиды потеряли подвижность. Но однажды в трактире на рыночной площади отец столкнулся со старшим братом своего боевого товарища, погибшего в горах Чирисан. Выяснилось, что брат лечит народными средствами. Отец признался ему, что не может иметь детей, и тогда доктор приготовил отцу отвар из лекарственных трав. Хотите верьте, хотите нет, а я родилась после этого курса лечения. С тех пор доктор Чхве – так его звали – почитался в нашей семье величайшим целителем. Может, он и в самом деле им был: только благодаря его травам я избавилась от менструальных болей, мучавших меня больше трех лет.
Я услышала историю своего рождения от отца, когда была старшеклассницей. Наверное, он хотел, чтобы я поняла, насколько дорожат мной родители, то есть пытался утешить и ободрить, потому что в то время я плохо училась и не сегодня завтра могла пойти по кривой дорожке. Но тогда я лишь сделала вывод, что мир не хотел моего рождения. Как Ева, поддавшись искушению змия, вкусила запретный плод и тем самым обрекла на страдания человечество, так и отец поддался искушению доктора, выпил лекарство и тем самым обрек на страдания свою дочь – такую картину я себе рисовала. Вскоре после нашего разговора я случайно встретила на перекрестке в уездном центре доктора Чхве. Ему давно перевалило за шестьдесят, и все знали, что он плохо видит, однако в тот день его зрение было острее моего, словно он выпил чудодейственный отвар, приготовленный своими руками. Он узнал меня издали и направился ко мне с широкой улыбкой. Вот только я не желала приветствовать искусителя, по вине которого появилась на свет, и поспешно свернула в первый же переулок.