Страница 6 из 53
Я познакомилась с управляющим Хваном около часа назад, когда он приветствовал нас у входа. В окру́ге, где всего двадцать семь тысяч жителей, по-другому и быть не могло: Хван оказался близким другом и названым младшим братом Пак Тонсика, бывшего одноклассника моего кузена и соратника моего отца – как и отец, Пак Тонсик состоял в местном отделении Демократической рабочей партии
[5]
[Прогрессивная националистическая партия Южной Кореи, существовавшая в 2000–2011 гг. Придерживалась идеологии демократического социализма, выступала за объединение Кореи и лояльно относилась к КНДР.]
, в котором едва ли насчитывалась сотня человек. Это Пак предложил устроить прощание с покойным у Хвана. Похоже, Пак был человеком прозорливым: траурный портрет моего отца он подготовил еще в прошлом году. Хотя мы встретились только вчера, он повел себя как старый знакомый и заявил, что всегда почитал отца не меньше, чем своих старших родственников, а потому я должна считать его, Пака, старшим братом и относиться к нему соответственно. Мать серьезно кивала, подтверждая каждое его слово, и вот так, сразу после смерти отца, я неожиданно обзавелась старшим братом. Вернее, двумя, потому что Хван звался братом Пака. Управляющий Хван вошел в траурный зал, и я уставилась на него пустым взглядом, прикидывая, считать ли хорошей сделкой потерю одного кровного родственника в обмен на двух названых.
– Зашел вот отдать поклон матушке, – по-свойски продолжал Хван.
А чего я ожидала? Он и при знакомстве не церемонился, что могло измениться за час? В другой день и в других обстоятельствах я бы поставила его на место в два счета, но здесь, на родине родителей, да еще в день прощания, я была связана по рукам и ногам. Как послушная младшая сестра, я опустила глаза и позвала маму.
Пока отца, не приходившего в сознание, доставляли в центральную больницу в Сунчхоне
[6]
[Город в провинции Чолла-Намдо.]
, пока решался вопрос об операции, мать не проронила ни слезинки. Она прекрасно поняла, почему врач выделил слово «жизнь», говоря, что жизнь спасти можно.
Помолчав, мать спросила:
– Доктор, вы сами бы как поступили, будь это ваш отец?
Ее вопрос не смутил врача. Он ответил уверенно, на лице не дрогнул ни один мускул:
– Если вы любите его настолько, что готовы принять в вегетативном состоянии, то надо оперировать.
Это означало, что на больший успех операции не стоит рассчитывать. Меня бесило его нежелание дать надежду и тем самым взять на себя ответственность, злила правильная сеульская речь, но мама даже внимания не обратила. Как коммунистке, ей важна была только суть, а не условности повседневной жизни.
– Ни живой, ни мертвый… Не человек он будет. Не надо такой операции.
Выслушав стоический ответ стойкого коммуниста, хладнокровный сеульский врач хладнокровно кивнул и ушел. А отец, опровергая медицинский прогноз, утверждавший, что до остановки дыхания пройдет от недели до десяти дней, скончался через несколько часов.
Всякий раз, когда мать считала, что отец перебрал с алкоголем, она упрекала его, говоря, что дочь не только останется без наследства, но и будет вынуждена смотреть за больным стариком.
И тогда отец срывался на крик:
– Если дойдет до того, язык прикушу до́ смерти, а немощным жить не буду!
Отец умел держать слово. Даже перед смертью не изменил себе – ушел так быстро, что мы и дня за ним не ухаживали. Время выбрал, когда рядом никого не было: я как раз вышла принести кое-что для него.
Только когда мы увидели, как гроб с телом отца несут в похоронный дом, мать по-настоящему поняла, что он умер, и горько заплакала.
– Мама, тут управляющий Хван тебя спрашивает.
Обессилевшая от слез и потерянная, она не сразу меня поняла. Не дожидаясь, пока мама придет в себя, Хван по всем правилам совершил большой традиционный поклон. Тогда, спохватившись, мама ответила неловким поклоном. Когда Хван поднял голову, его глаза блестели от слез.
– Я знал вашего мужа.
Затуманенный взгляд матери сразу же прояснился. Идеология не мешала ей настороженно относиться к незнакомцам и незнакомым вещам. Она любила все старое и привычное, а самым привычным и дорогим были для нее разговоры о коммунизме и товарищи-единомышленники. Любой мог подумать, что мать образцовая коммунистка, – стоило лишь услышать, как она сердилась на покойного отца, когда тот критиковал Северную Корею. Однако на самом деле коммунизм был для матери сродни первой любви, светлым идеалом молодости, когда она мечтала о будущем, где женщинам позволят учиться, а к беднякам начнут относиться по-человечески. Даже в неолиберальной Южной Корее это стало возможно, и потому коммунизм матери стал не чем иным, как ностальгией по прошлому. Только что горько плакавшая мать влажными глазами смотрела на Хвана, у которого глаза тоже были на мокром месте. Но она не торопилась принимать Хвана за своего.
– Вот как? Я знаю всех, кто его знал, а вас не припомню.
– Лет десять прошло, как я к нему приходил, спрашивал о своем отце.
Мать немного оживилась – появился повод мысленно вернуться в дорогие сердцу времена.
– Как его звали?
– Хван Кильсу.
– Хван Кильсу…
Мать уставилась в пустоту, словно ожидая, что прошедшие годы раскрошатся, как зажатые в ладони сухие листья, словно запуская машину времени, что вернет ее в горы Чирисан. По-видимому, перед ее мысленным взором один за другим возникали погибшие боевые товарищи.
– Имени не припомню… Да ведь в горах у всех были прозвища. Откуда он родом?
– Он из Канчжона
[7]
[Волость в уезде Куре провинции Чолла-Намдо.]
. Не думаю, что вы его знали. Ваш муж рассказал, что отца застрелили сразу после
Ёсуна
[8]
[Простонародное обозначение военного инцидента, начавшегося 19 октября 1948 года и охватившего города Ёсу и Сунчхон (объединены первые слоги названия городов), а также прилегавшую местность. Солдаты левых убеждений из расположенной в Ёсу части подняли бунт против президента Ли Сынмана, создали народные комитеты и начали партизанскую войну.]
. Он собирался спрятаться в горной долине Пхиаголь
[9]
[Одно из укрытий красных партизан в горах Чирисан.]
, но словил пулю на переправе через Сомчжинган.