Страница 29 из 129
– крепился на крышке сверху, петли и ручка были из частично позолоченного железа. Князь нашел вещицу прекрасной, но усомнился насчет ее подлинности, – реплику на этот счет торговец воспринял весьма спокойно и не стал на итальянский лад клясться всеми святыми. Да, действительно, подтвердить подлинность сундучка ему нечем, но герб сам по себе говорит больше любого документа. В конце концов князь купил ларец и попросил доставить его на виа Маджо для «синьора Хохвальда».
Потом он наконец добрался до Дони к своей «сolаzione»
[86]
[Завтрак, закуска (ит.).]
и, сидя за столом, внимательно изучил свое приобретение – веер. В результате этого исследования князь счел его настоящим произведением рококо и снова спрятал с твердым намерением в ближайшее время вручить прелестнейшей собирательнице.
«Как влюбленный прапорщик», – подумал он в приступе едкой самокритики, но улыбаться не перестал и был вполне доволен своей задумкой.
Подкрепившись, князь направился домой, миновал мост Санта-Тринита, вспомнил про Борго Сан-Якопо, и идея навестить кавалера пришла ему в голову, пожалуй, уже в третий раз с момента посещения антикварной лавки. Так что он свернул налево, поискал и довольно скоро обнаружил номер 30; вошел в дом – насквозь пропахшую луком и жиром дыру с темными засаленными ступенями, по которым князь героически начал подниматься, так как одна старуха с нечесаными волосами, стоявшая в ожидании хнычущего ребенка, в ответ на заданный вопрос указала ему вверх, в сторону мансарды. Наверху, под крышей, жило много людей, их имена были написаны на дверях мелом. Так что князь постучал в ту, на которой изящным круглым почерком значилось «Спини», и сначала дважды ответа не последовало, затем как будто неотчетливо раздалось «Entrate»
[87]
[Войдите (ит.).]
, так что он открыл дверь и вступил в довольно большую мансарду, единственное окно которой, выходящее на север, освещало мастерскую художника – так это выглядело. Ее заполняли масляные, пастельные и акварельные краски, валялись кисти, растворители и палитры, стояли мольберты и манекены, а к окну был придвинут чертежный стол, весь, казалось, заваленный набросками, рядом лежали свинцовые перья, чертежные принадлежности, тушь и тонкие кисточки.
Еще одна дверь вела в соседнее помещение, из которого раздался голос Спини, резкий и пронзительный.
– Che si fa qui? Aspetto un’ momento!
[88]
[Что вы хотите? Подождите минутку! (ит.)]
В ожидании князь Хохвальд присел у рабочего стола рисовальщика. Все на столе выказывало руку мастера – это было очевидно даже по случайным, лежащим наверху зарисовкам старых печатей, монет и предметов искусства. Князь взял один лист с очень чисто и тщательно скопированными печатями Медичи, чтобы получше рассмотреть его, и при этом взгляд его упал на работу, лежавшую ниже, и он сперва оцепенел – это был точный, выполненный акварелью набросок того самого веера «от Буше», который Борис сегодня принес в дом Эрленштайнов. На краю листа имелся еще один беглый набросок тушью, в очень малом масштабе, лишь как заметка, – тот самый веер, который лежал у него, Хохвальда, в кармане, – он, тонкий знаток, обманулся в нем! Князь прикрыл набросок веера и поднялся, чтобы подойти к мольберту: лучше Спини не знать, что ему открылась его тайна, что теперь ему известен изготовитель «настоящих» древностей и «настоящего» Буше. К чему это? Ясно, что кавалер зарабатывал на жизнь своим мастерством, и в таком применении его доход был много больше, чем если бы он вел жизнь «честного» художника. Жаль только большой талант, который, вместо того чтобы творить самостоятельно, ступил на кривой путь подделки искусства, и все это, вполне возможно, из-за неверно истолкованной сословной чести, из глупой гордости за фамилию или знатность рода. Зачем же этой поистине безмерной заносчивости наносить такую глубокую, смертельную рану? Какое ему дело, за счет чего живет Спини? За счет преднамеренного, хорошо продуманного обмана публики? Возможно, он и сам не вполне осознавал это, а просто выполнял заказы того хитроумного торговца с виа Порта Росса, не заботясь о дальнейшем. Нет, личные обстоятельства Спини никак князя не касались, несмотря на то что он и сам входил в число обманутых. Теперь в этом не осталось сомнений, так как на мольберте стоял тщательно и чисто исполненный акварелью набросок к ларцу с гербом Бьянки Капелло!
Как ужаленный, князь Хохвальд отскочил и от этого мольберта и шагнул к следующему, где, к его облегчению, стояла всего лишь превосходная копия «Мадонны делла Стелла» Беато Анджелико из монастыря Сан-Марко. И Спини, войдя, застал его именно здесь. При виде нежданного гостя он с резким шипением отшатнулся, а лицо его исказила судорога. Князь Хохвальд, казалось, ничего этого не заметил.
– Решил посетить вас, кавалер, – сказал он, отступив от мольберта, – и рад, что застал вас дома.
Но Спини не пожал протянутую ему руку.
– Вы что, следили за мной, князь? – спросил он хрипло.
– Не вполне вас понял, наверное, – с прохладцей произнес Хохвальд. – Я увидел ваш адрес у одного торговца антиквариатом на виа Порта Росса, и так как я забыл спросить адрес у вас, то решил использовать эту случайность, чтобы нанести визит…
– И к чему ведет ваша угроза? – ответил Спини, который так и замер, сверкая глазами, как хищник в засаде.
– Угроза? – переспросил князь удивленно, а потом очень спокойно добавил: – Кавалер, видимо, мне стоит посетить вас в другой раз. Сегодня, я вижу, вы не в настроении.
С этим он взял шляпу и направился к двери, но Спини догнал его.
– Князь, останьтесь, и извините меня – я действительно сегодня не в духе, – поспешил сказать он, однако его глаза оставались настороженными. – И потом, ваш визит в эту убогую комнату, это свидетельство моей бедности… Невыносимо унизительно…
– Кавалер, – перебил его Хохвальд с самым серьезным видом, – вы действительно такого плохого мнения о немецком дворянине? Неужели вы считаете, что жизнь в мансарде каким-то образом умаляет вас в его глазах? Меня учили определять ценность человека не по его кошельку, а по характеру, и еще более уважать человека, который держится на плаву собственными усилиями.
– Это красивые, замечательные слова, князь, – возразил Спини печально. – Но здесь все не так. Бедный аристократ тут ничто, свою бедность нельзя показать. Так вы извините меня?