Белые розы Равенсберга

– Возьми его, дитя, и спрячь хорошенько, прочти только после моей смерти, – сказал он серьезно. – Ты должна поручиться мне, что эти печати не будут сломаны раньше, – мне не нужны никакие другие заверения, клятвы, ибо я полностью доверяю тебе. Сохранишь, дитя?

Ирис послушалась и дрожащей рукой убрала письмо в карман своего платья. Ее губы побелели от волнения, но она не произнесла ни слова – то, что она не могла высказать, за нее сказали глаза… Однако граф понял это молчаливое согласие и ответил отеческим поцелуем в щеку.

– И еще, – продолжил он, достав из шкафа белый футляр с портретной миниатюрой, – этот портрет, так тебя восхитивший, он твой. Но держи это в секрете – мне не хотелось бы, чтобы Зигрид узнала. Ее может задеть, что он достался тебе, а не ей. Возможно, наступит время, когда она будет думать об изображенной здесь с меньшей любовью, чем ты со своим добрым сердцем… Потому я и вручаю его тебе – это портрет моей несчастной сестры.

На этих словах легкий возглас удивления сорвался с губ Ирис.

– Так что спрячь миниатюру как следует, моя Ирис, она определенно не для чужих глаз. Но я не решился ее уничтожить, – продолжил граф. – Правильно это или нет – кто знает… Иди теперь к себе, дитя, побудь одна, тебе это пойдет на пользу. Ничего не говори – я привык читать в твоем золотом сердце, как в книге. Слова нам с тобой ни к чему!

И Ирис пошла. Несколько часов назад она слетела по этим ступеням как птичка, а сейчас медленно поднималась по величественным ступеням, которые, как говорили, вместо старых крутых лестниц гениально вписал в план дворца сам Микеланджело. Наверху, в своей спальне, она заперла дверь и тихонько задвинула щеколду на двери, которая вела в комнату сестры, – ее шаги, кажется, раздавались внутри. Потом она открыла свой крепкий дубовый резной сундучок – такие, по заказу графа, изготовили для его дочерей, это был его подарок, предназначенный для хранения девичьих ценностей: каждой досталось по несколько украшений в наследство от матери, каждой что-то дарили. В сундучке у Ирис имелось двойное дно, потайной ящичек, в него она и спрятала запечатанное послание отца, в котором прощупывался какой-то маленький твердый предмет. Потом она достала из кармана белый футляр и вновь осмотрела свое сокровище – портрет красивой женщины в венке из белых роз. Но несмотря на всю прелесть этого лица, что-то в его выражении – какая-то жесткая складка у красивого рта – живо напомнило ей Зигрид. И вновь произошло что-то странное: Ирис охватил тот же безымянный ужас, лютый холод, как и внизу, в комнате графа, она снова ощутила в руках и ногах свинцовую тяжесть, почувствовала, что не в силах дольше смотреть на великолепный портрет, однако не могла и оторвать взгляд от него – фиалково-синие глаза на слоновой кости словно загипнотизировали ее, глаза, так похожие на ее собственные… Тут ее словно окутал плотный серый туман, она почувствовала, что теряет сознание, и футляр выскользнул из ее дрожащих рук…

Это и заставило ее очнуться. Она сделала глубокий-глубокий вдох, словно пробуждаясь из глубокого гипнотического сна, и медленно собралась с мыслями, потерла виски кельнской водой

[75]

[Так в XIX веке называли одеколон.]

, пока вновь не пришла в себя. Более всего в этом ей помог футляр, все еще лежавший на полу. Ковер, покрывавший здесь мраморный наборный пол, был не таким толстым и мягким, как внизу, поэтому удар оказался более жестким. Миниатюра, к счастью, уцелела, однако рама, ее обрамляющая, слегка отошла, и Ирис, к своему огромному удивлению, обнаружила под женским портретом еще один, написанный бесконечно тонко и нежно, но мастеровито, портрет мужчины в черном сюртуке и белом галстуке: интересная голова, лицо с несколько меланхолическим выражением – вероятно, такое впечатление складывалось из-за того, что густые темные брови соединялись над классическим носом, и это делало взгляд невеселым. Рот говорил, возможно, о недостатке энергии, но отличался красивой – и даже очень – формой, что подчеркивали темные усы над верхней губой. Короче говоря, это был портрет аристократа, полного благородного спокойствия и обаятельной доброты, так что Ирис никак не могла на него налюбоваться. И тут вновь произошло нечто странное: у нее из глаз потекли слезы, она плакала, плакала, сама не зная о чем. И с этими слезами вытекло все то оцепенение, которое юная девушка все еще ощущала в себе, и она почувствовала, как к ней возвращается ее привычное «я».

Футляр она также спрятала в потайное отделение своего сундучка, а ключ от него всегда держала при себе. Затем она собралась, переоделась в дневную одежду. Постепенно ее глаза заблестели, как обычно, а очаровательное лицо вновь обрело краски. Едва она завершила свой туалет, как в дверь тихонько постучали.

– Ирис, – донесся снаружи голос Зигрид, – Ирис, у нас гости!

– Кто?

– Кавалер Спини и Борис Кризопрас.

– Зигрид, пожалуйста, извинись за меня внизу. Я еще не вполне готова. Сделаешь?

– С удовольствием, – последовал ответ. И после небольшой паузы из-за двери раздалось: – Князь Хохвальд тоже там…

Внутри некоторое время было тихо, а затем Зигрид услышала:

– Пожалуйста, иди, не жди меня! Папа же уже принял господ? Я тоже скоро спущусь…

Снаружи, перед дверью, Зигрид вцепилась за дверной молоток так, будто без этой опоры вот-вот могла упасть. Горький изгиб ее рта стал еще жестче, и, не ответив, она начала медленно и тяжело спускаться по лестнице в ампирный салон, где граф встретил гостей.

Ирис же быстро украсила высокий воротник-стойку, облегавший изящную шею, простой серебряной брошью-подковой, вытащила из вазы с цветами снежно-белый нарцисс и приколола его к платью, а затем поспешила вниз и вошла в салон лишь на несколько минут позже Зигрид.