Белые розы Равенсберга

– Синьорина и вправду создала произведение искусства, – промолвил кавалер глубоким вибрирующим голосом. – Не по одной технике или сходству, но прежде всего по характеристикам обеих головок, которые ей удалось сделать столь остро индивидуальными. Остается лишь сожалеть, что синьорине тем не менее суждено остаться в рядах дилетантов.

– Кто сказал вам это, кавалер? – спросила Саша ровно. – Вы считаете, что я настолько глупа, чтобы выбросить на помойку дарованный мне талант только потому, что по воле случая я принадлежу к аристократии, или потому, что теперь весь мир взялся рисовать пастелью?

– Ах, Саша, что сказала бы мама, если бы тебя услышала! – беспомощно пробормотал Борис.

– О, она устроила бы шум, и еще устроит, – последовал флегматичный ответ. – Но у меня крепкие нервы, и я уверена, что не придется противостоять этой буре в одиночку. Правда ведь, дядя Марсель? Это я поняла, как только увидела тебя утром. Во мне ведь соединились крепкая голова Хохвальдов и живучий карьеризм Кризопрасов – думаю, они пробьют путь и сквозь Великую Китайскую стену! – заключила она с улыбкой, взглянув на Спини.

– А скажи-ка, папа, что ты сделал бы, если бы у меня или Зигрид вдруг обнаружился огромный, необыкновенный талант? – живо воскликнула графиня Ирис. – Я имею в виду, конечно, такой талант, как у Саши, который рвется к свету!

– Только покажите мне талант, дети, и я вам ответ не задолжаю, – проговорил граф Эрленштайн, с любовью глядя на белокурые головы. – Правда, должен признать, требуется известное мужество, чтобы позволить любимому существу ступить на тернистый путь художника.

– Какая же птичка навсегда останется в гнезде? – парировал Спини.

– И вообще… Не всем годится одно и то же, – сказала графиня Зигрид с характерным движением головой. При этом на юном лице неожиданно появился оттенок высокомерия и презрения.

– И все же думаю, что вы, графиня, как никто другой способны противостоять жизненным невзгодам, – произнес кавалер вполголоса и слегка склонился в сторону золотоволосой головы. – Такова уж ваша порода, ее наследие!

– Это наследие распределено неравномерно, кавалер, – ответила она. – Или вы полагаете, что моя сестра в силах одолеть какие-либо невзгоды?

– Может быть, нет, а может, и да. Такие гибкие и нежные существа часто гнутся, но не ломаются, – сказал Спини.

– Да, но есть же натуры, которые угасают, стоит только слегка их согнуть. Моя сестра не переживет ни одного шторма.

– А вы, графиня Зигрид?

– Я? О, я не знаю. Но я наверняка боролась бы, пока возможно. И неважно, победить в конце концов или быть побежденной!

– Что за девушка!

Кавалер вздохнул, бросив на юную графиню такой взгляд, что Борис, хоть и не разобравший слов, слегка толкнул князя, который, в свою очередь, очень внимательно следил за разговором, и с негодованием прошипел:

– Отвратительный щеголь этот Спини, правда?

Пусть князю кавалер и не показался щеголем, но такое обозначение подсказало ему ответ:

– Ага, значит, у него такой же хороший вкус, как у тебя?

– Разве не так, дядя? Теперь ты понимаешь: я явно был слеп, когда делал предложение Ирис, – шепнул Борис. – Жаль только, что графиня Зигрид как ледышка.

– Меня это радует, – сказал князь рассеянно.

– Радует? Что же?

– Я хочу сказать, что радуюсь отказу графини Ирис, ибо, если бы ты добился ее согласия и только потом сообразил, что любишь другую… Только подумай, какое это внесло бы смятение!

– Да, это было бы ужасно! – признал Борис со вздохом облегчения.

Князь еще не обменялся с сестрами и парой слов, однако заметил озорной и насмешливый взгляд графини Ирис, скользнувший по его племяннику, и от выражения этих чистых детских глаз сердце у него согрелось, словно под лучом солнца. Однако и она заметила, что ее взгляд перехватили, и густо покраснела, как грешница, застигнутая на месте преступления. Князь шагнул к ней.

– Бедный Борис! Если бы он только догадался, графиня, что взор, которым вы удостоили его потрясающую наружность, тут же поразительно напомнил мне о выражении вашего лица на картине.

– Не волнуйтесь, ваше сиятельство, он ни о чем не догадывается, – ответила она, стараясь не рассмеяться.

– Племянница поразила меня, – ответил Хохвальд с улыбкой. – Ей и вправду удается ухватить неуловимое. Особенно такое мимолетное выражение лица, которое быстро приходит и уходит и часто характеризует человека лучше всего. Это нелегко передать, ибо вы, графиня, конечно, не всегда поглядываете с таким озорством.

– Рискуя несколько умалить Сашино мастерство, к сожалению, я должна заметить, что передать

это

ей было легко. Ведь господин Кризопрас почти всегда присутствовал на наших сеансах. Так что, ваше сиятельство, сами понимаете!..

– Понимаю, – рассмеялся князь, искренне, как давно уже не смеялся.

В этот момент между портьерами появилась снежно-белая, украшенная бриллиантами голова хозяйки дома.

– Саша! Борис! Королева послала за экипажем, а вас нигде не найти! – воскликнула она. – Но никому и дела нет, что я в неловком положении. Саша, держись прямо! Борис, проводи мисс Грант спеть – королева выразила желание ее послушать. Что?! И ты здесь, Марсель?.. Нет, с вашей стороны это очень скверно – переложить на меня, бедную женщину, все тяготы приема!

– И я невольно посодействовал такому негуманному положению дел! Сможете ли вы меня простить, милостивая государыня? – сказал граф фон Эрленштайн, предлагая руку хозяйке дома. – Могу ли я проводить вас к королеве?

– Что ж, амнистия возможна, при условии, что эта Сашина лавка старьевщика будет разобрана, – быстро нашлась мадам Кризопрас, успев бросить презрительный взор на Сашино милое ателье. – Вы видели, граф, – добавила она, зашуршав к выходу, – это же сверхмодно – такая мешанина из старья, как у Саши. И потому, наверное, она и вам нравится. Но я предпочитаю современные вещи!

Ответ графа, известного собирателя древностей, потерялся в шуме толпы.

– Папа снова пытается вычерпать воду решетом, – шепнула графиня Зигрид кавалеру Спини.