Страница 127 из 129
Через некоторое время, однако, по городу прошел слух – заговорили сперва тихо, шепотком, потом все громче, что Карл фон Равенсберг был убит рукой своей супруги. Прежде чем кто-то смог осознать чудовищное, произошло нечто неслыханное: Марию фон Равенсберг арестовали по обвинению в умышленном убийстве мужа – один уволенный слуга из мести дал на нее показания, нашлись и другие свидетели, и… и… Эти останки теперь здесь, в этом черном гробу. Позвольте мне не описывать подробнее ужасный конец, позвольте только кратко упомянуть, какое ужасное впечатление все это на меня произвело. Те слова: «Да, если бы вы были вдовой», – сказанные без всякого умысла, теперь преследовали меня вкупе со всеми муками раскаяния. И все же – я ничего такого не подразумевал. Меня начала терзать мысль, что из-за меня, как мне казалось в преувеличении невысказанной душевной боли, в том ужасном душевном потрясении, от которого я мучился, что из-за меня ее закопают как собаку на кладбище для бедных грешников… Когда же в моем присутствии заговорили о том, что такой редкий объект нельзя упустить анатомическому театру, я был близок к помешательству. И сделал, что мог: пошел к королю, излил ему сердце и попросил о милости – чтобы он, из-за тех необдуманных слов, позволил искалеченным останкам бедной грешницы обрести вечный покой на моей земле. Король, который был так милостив по отношению к твоему приемному отцу, моя Ирис, по-отечески помог и мне, постарался утешить меня и удовлетворил мою просьбу, со строжайшим наказом не допустить вокруг этого шумихи. В ночной тиши после того ужасного дня, когда… когда она умерла, в мой дом принесли этот бедный черный ящик, и я отстоял заупокойную службу при ней. О Ирис, ты поймешь меня, если я попрошу тебя представить, что за часы это были для меня… Ратайчак посвящен в эту историю, так же как и священник замка – он еще и сегодня служит здесь. Последний, очень хорошо знающий замок, предложил мне использовать в качестве гробницы это укрытие: старый свинцовый саркофаг стоял в углу вместе с прочим барахлом – вероятно, он предназначался для кого-то из моих предков, из тех, кто нашел последний приют на чужбине. Вот так мы сделали из этой комнаты одновременно склеп и капеллу, где регулярно происходят богослужения за помин ее души, которая, возможно, теперь обрела покой, так как помолиться за нее пришло ее дитя. Ты знаешь, Ирис, я почти двадцать лет прожил отшельником… Это время понадобилось мне, чтобы пережить следствие того душевного потрясения… Я стал другим человеком, который тем не менее не мог избавиться от мысли: «Твои слова стали искушением для нее, обольстили ее». Тогда-то ты и вошла в мой круг, Ирис, и новая жизнь, новая надежда наполнили мое сердце. Теперь ты понимаешь, Ирис, почему двадцать четыре часа я не решался принять тебя в свое сердце как невесту, после того как узнал, что ты ее дочь? Я полагал, что мне придется отречься от тебя, что я не должен заключать брак с дочерью женщины, которую мое слово заставило пойти на ужасный поступок, с дочерью мужчины, которого мое слово убило. В тех терзаниях, в тот темнейший час моей жизни, добрая звезда привела меня к одному мудрому, святому человеку – настоятелю монастыря капуцинов во Фьезоле, и он покончил с моими сомнениями… Как же я был счастлив! И никогда больше мысль о том, что мне следовало отречься от тебя, не имела надо мной власти. И как ты этот вопрос рассудишь, моя Ирис, подсказывает мне мое сердце. Аминь.
Хохвальд закончил говорить, однако еще прежде Ирис поднялась и подошла к нему.
– Только сегодня я по-настоящему стала твоей женой, ведь ты позволил мне заглянуть тебе в душу, – сказала она просто. – Удастся ли мне полностью исцелить эту глубокую рану? Говорят, человеческое сердце непостижимо и легче всего обманывает само себя – но за твое сердце я ручаюсь! Какой-то ужасный демон извратил ей твои слова, демон, желавший вечной смерти для нее…
Ирис замолчала.
– Она умерла в мире с Господом, приняла смерть стойко и с раскаянием, – сказал Хохвальд. – Мы можем надеяться, что там она тоже нашла искупление. И все же, Ирис, ты часто видела ее во сне… Я не верю в привидения, в рассказы о явлении мертвых и, смею надеяться, свободен от спиритических идей… Однако вчера, примерно в этот час, Ирис, она явилась мне такой, какой я знал ее при жизни, – длинные светлые волосы и в руке букет белых роз, от крови ставших красными, и я услышал, как она сказала: «Спаси мое дитя». Через час я получил телеграмму профессора, которая призывала меня сюда ради твоего благополучия.
Потрясенная, Ирис склонилась над черным узким гробом, и слезы потекли ручьем из ее глаз. Хохвальд не беспокоил ее и дал ей выплакаться – вместе с этими слезами уходило и болезненное напряжение, сковывавшее ее юное сердце, и, быть может, из этих слез прорастет тот самый цветочек, который так пророчески обещала старая дама из упомянутого давнего разговора. А также Хохвальд из этих слез заключил, что Ирис преодолела ужас перед фигурой матери, которой никогда не знала, которая подняла руку на своего супруга и которой пришлось искупить это преступление на эшафоте. Чистая, безупречной души дочь плакала горячими слезами сочувствия и прощения над гробом своей нелюбящей, обремененной грехами матери.
С годами Хохвальд пришел к убеждению, что Мария фон Равенсберг никогда его не любила, а на злосчастный поступок решилась лишь потому, что ее привлекали высокое общественное положение и богатство князя, и честолюбие указывало ей на княжескую корону как на высшую цель… Но рассказывать Ирис об этом сейчас он не стал, оставил до лучших времен.
В дни добровольного затворничества многое открылось Хохвальду, так что некоторые недостатки характера красавицы всплыли перед ним в неприкрытой и безобразной наготе, а теперь он почувствовал, что искупил свою вину. Чтобы оправиться от душевного потрясения, ему понадобилось почти двадцать лет; он дал достойное место упокоения ее телу, обеспечил ее душе утешение и заступничество церкви – разве не заслужил он доставшейся ему награды, когда ее дочь в своей чудесной невинности, наделенная красотой матери и прекрасными душевными свойствами отца, когда она вошла в его жизнь и подарила такое счастье, которое он считал невозможным на земле?..
Зигрид давно уже выскользнула из дверного проема, и широкая полоса солнечного света сильно сузилась, когда Хохвальд оторвал молодую жену от размышлений.