Страница 118 из 129
– И еще контесса Зигрид помогла, подбросила в адский огонь дровишек, – сухо добавил профессор.
Ирис ошеломленно взглянула на него.
– Да нет же… Что только у вас с Зигрид? – спросила она. – Я говорила уже, что она пробыла у меня едва ли десять минут, что мы только кратко… Мне трудно сказать, насколько кратко, затронули тему, которая меня занимает.
– А как быть с тем голосом, который вы слышите? – бросил он кратко и резко.
– С голосом? При чем тут Зигрид? – пробормотала Ирис апатично.
– Ну, я просто подумал – может, это голос графини Зигрид, – с нажимом сказал профессор.
Ошеломленная Ирис подняла глаза, а потом покачала головой.
– О нет, – возразила она механически. – Зигрид не смогла бы произнести такие ужасные вещи…
Профессор промолчал, и дальше они ехали молча.
Но на перекрестке, когда Ирис собралась продолжить путь по прямой, он воскликнул:
– Налево, ваше сиятельство, налево!
– Но мы же тогда окажемся у железнодорожной станции?
– Именно так – мне надо кое-то уточнить на почте…
– О, тогда конечно!
И Ирис направила лошадей по левой дорожке.
Перед зданием железнодорожной станции, где располагались также почта и телеграф, профессор слез с коляски и немедленно исчез внутри – однако почтовое отделение он оставил без внимания и поспешил в телеграфное бюро, где расположился за столом, взял бланк депеши и после краткого размышления написал:
Князю Хохвальду, Гамбург, «Гранд-отель». Пожалуйста, немедленно возвращайтесь. Княгиня из-за какого-то известия переживает сильное душевное потрясение.
Глаухау
Отправив телеграмму, профессор вернулся к экипажу и вместе с прелестной хозяйкой они отправились обратно в Хохвальд. По пути он болтал о том о сем, однако, казалось, ничто не могло особенно заинтересовать Ирис. По мере приближения к замку она становилась все более безучастной, а ее ответы – все более бессвязными. Когда они подъехали к порталу, Ратайчак тут же ударил в тамтам – третий раз, как сообщила мадам Кризопрас, возившая в коляске перед дворцом маленького Зигфрида.
Ирис не стала переодеваться к столу, она лишь слегка пригладила светлые волосы первенца, который, хотя уже и устал, шумно возликовал на своем непонятном языке. Однако даже в простом, надетом еще утром темно-синем платье из кретона
[275]
[Плотная хлопчатобумажная ткань.]
она выглядела куда прекраснее Зигрид, которая явилась к столу в изысканном белом одеянии, с полумесяцем из рубинов в высокой пышной прическе – камни сверкали кроваво-красным демоническим блеском, отчего Ирис слегка поежилась.
Она оставалась тихой, апатичной и едва ли сказала за столом десять слов под острым наблюдением со стороны Зигрид, которая почти не спускала с нее глаз, несмотря на то что было очевидно, как Ирис неуютно, так страдает она под этим взглядом. Мадам Кризопрас, естественно, ничего не заметила: она предписала Ирис против ее «мигрени», как она это называла, в беспристрастном порядке гомеопатические аконит, пульсатиллу и белладонну, а также аллопатические, такие как антипирин, летофенин, антинервин, фенацетин и так далее, не забывая сокрушаться по поводу жары. Профессор ел и пил за троих, рассказывая при этом всевозможные были и небылицы, шел от турецкого султана к ночному сторожу
[276]
[Отсылка к книге актера Карла Зонтага (1828–1900), его воспоминания о театре назывались «От ночного сторожа до турецкого султана» (1878).]
и, казалось, как гость полностью был поглощен одной задачей – воздать должное хозяевам дома великолепным аппетитом и занимательной беседой. И тем не менее он видел беспокойство, терзавшее Ирис, замечал душевную муку в ее чертах, видел и холодный, мерцающий взгляд Зигрид, горящие красным рубины в ее волосах, блеск которых, казалось, заворожил Ирис, и непрестанно твердил себе: «Слава богу, что я дал телеграмму. Уже завтра утром он должен быть здесь. Только бы пережить эту ночь!»
* * *
Да, эта ночь! Наступающая тьма невыразимо страшила Ирис, так страшила, что она распорядилась перенести к себе в спальню кроватку сына и заперлась вместе со своим уснувшим сокровищем, когда больше не нашлось повода оставаться у мадам Кризопрас, мучительно подавлявшей зевоту. Ирис тщательно исследовала каждый уголок, со страхом, что вот-вот перед ней выскочит голова Зигрид, и облегченно вздохнула, убедившись, что она одна и надежно защищена от любого вторжения, одна – со спящим ребенком, который посапывает так спокойно, так мирно…
Со стоном Ирис опустилась рядом с маленькой кроваткой, и теперь для несчастной началась ночь, жестокие душевные муки которой не в силах описать ни одно перо.
Молодая женщина боролась и боролась со звучащим внутри нее голосом, который приказывал ей считать жизнь невыносимой и несовместимой с ее долгом по отношению к супругу, боролась с чужой волей, более сильной, чем ее собственная, все долгие и томительные ночные часы и с такой отвагой, которой никто не мог бы угадать за ее нежной внешностью, но все же проиграла…
«Только он, он один мог бы спасти меня, – всхлипывала она в подушку, – только он мог бы избавить меня от этого ужасного наваждения, только он одолел бы этот убийственный голос во мне… А его со мной нет!»
И во всех этих душевных муках Ирис казалось, будто ледяной ужас прокрался в ее сердце, будто там, за дверью, пара горящих глаз следит за ней сквозь замочную скважину, и иногда ей слышался доносящийся снаружи шорох одежды…
А когда начало светать, страх поднялся в несчастной, сердце ее забилось дико, порывисто, и тогда она восстала против этой чужой воли – это были последние бессильные конвульсии обреченной на смерть. Страшная, невыносимая пустота окружила ее… О, если бы с ней заговорило хоть одно живое существо, хоть одно! Сейчас она обрадовалась бы даже частому раньше сновидению с казненной матерью, держащей в руке длинные, пепельного оттенка светлые волосы, с немым ртом и говорящими глазами, но и ее дух, так часто оказывавшийся рядом, тоже покинул Ирис, покинул, как и сам Бог, к которому она взывала и хотела молиться, но не находила слов с тех пор, как голос велел ей умереть.