Белые розы Равенсберга

Зигрид засмеялась – негармоничным, невеселым смехом, который действовал Ирис на нервы.

– А, ты имеешь в виду – по поводу благородного рыцаря из Мареммы? – воскликнула она. – Я пожелала ему счастливого пути. Но если бы речь зашла о самом Марселе, ты и в этом случае слишком утомлена, чтобы послушать?

– Да, – отрезала Ирис и закрыла окно.

С какой стати Зигрид печалиться о Марселе? Ее возмутила сама мысль об этом. Все эти крики с улицы, так сказать… Она ничего не могла и не хотела слушать из того, что Зигрид намеревалась поведать. Все, что ей нужно знать, Марсель рассказал бы сам.

Обеспокоенная, испуганная вызывающим и необычным поведением Зигрид, Ирис долго не могла заснуть, и в течение большей части ночи ей время от времени казалось, будто она слышит легкие шаги в коридоре, которые затихают у ее двери. Еще ей казалось, что все двери, ведущие в ее спальню, проверяют одну за другой: заперты ли они, и каждый раз, когда, уловив очень тихое движение вверх и вниз одной из хорошо смазанных дверных ручек, она садилась в своей постели с быстро колотящимся сердцем: «Зигрид… Это Зигрид! Зачем она бродит в ночной тишине? Что ей нужно?»

Когда начало светать, Ирис наконец заснула и видела сны, сны, пока ее не разбудил яркий солнечный свет, – она поднялась абсолютно разбитая. Ей вновь привиделся старый сон: красивая бледная женщина, которая держит свои волосы в руках, – женщина в черном платье, с красной полосой вокруг шеи, шептала не переставая: «Не слушай ее. Она хочет сказать тебе нечто ужасное, хочет сделать тебя несчастной. Держись от нее подальше. Отказаться так тяжело, так страшно. Пусть он защитит тебя, а ее не слушай, иначе не найти мне покоя во веки веков, и тебе тоже».

И Ирис слушала и слушала эти слова, этот голос, пока не проснулась. «Значат ли что-нибудь сны? – думала она, утомленно глядя на солнечный луч, скользивший по полу. – Снова и снова одна и та же женщина с волосами в руках, с темно-красными розами. Хотела бы я знать, известно ли Марселю про это странное дело с волосами».

Между тем Зигрид внизу, у стола с завтраком, появилась довольно рано и казалась несколько возбужденной: щеки ее горели, руки странно и безостановочно двигались. Профессор позавтракал раньше, мадам Кризопрас, как обычно, – наверху, в своей комнате, и, хотя теперь Зигрид ждала и ждала, спрашивая о княгине, ей неизменно отвечали, что та еще почивает.

Затем явился Ратайчак с почтовыми сумками и положил на стол, там, где обычно сидела Ирис, два письма. Когда он вышел, Зигрид изучила оба конверта. Один, явно отправленный с дороги, был надписан почерком Хохвальда. «Любовные признания для нее», – пробормотала Зигрид, скривившись. Но когда она взяла в руки другое письмо, с почтовым штемпелем Цюриха, у нее возникло странное ощущение. Покрутив конверт в тонких пальцах, Зигрид вернула его на место и зашагала – нет, заметалась – туда-сюда по просторной комнате. Затаив дыхание, снова остановилась перед письмом.

– Почерк изменен, но это рука Спини, – пробормотала она. – Что же еще он мог ей написать, кроме этого – ему известного? И, конечно, из мести! Если бы он знал, какой груз этим снимет

с меня

… Исчезнет даже

тень

любого подозрения. Если бы все удалось, если бы он снял

это

с меня… Мне не пришлось бы опасаться угодить Марселю на глаза. Правда, лишь сначала, потом он будет мне только благодарен. Если б я только могла за ней пронаблюдать – она же меня избегает и не выносит… Если…

В тот же миг Зигрид услышала голос Ирис, которая отдавала распоряжения няне, куда той пойти гулять с малышом. Зигрид быстро осмотрелась и в следующее мгновение скрылась за четырехчастной японской ширмой, стоявшей точно напротив того места, где за круглым большим столом, который предназначался для завтрака, обычно сидела хозяйка дома. Между шарнирами двух крыльев ширмы оказалась прекрасная точка обзора, в чем Зигрид тотчас удостоверилась. Но что, если Ирис заметит ее за ширмой, что тогда? Тогда, быстро решила она, надо опуститься в стоящее рядом кресло-качалку и прикинуться спящей…

На дальнейшие рассуждения времени не осталось, ибо дверь уже распахнулась и появилась Ирис, в одно мгновение обежавшая комнату взглядом. Потом она опустилась на стул в привычном месте, сделала огонек под серебряным чайником чуть сильнее, налила в чашку заварку, долила ее кипятком, придвинула поближе к себе фарфоровую ажурную вазочку с печеньем, быстро выбрала одно – и только затем увидела письма.

«Она начнет понимать, это мне на пользу», – думала Зигрид, жадными глазами наблюдая сквозь узкую щель за действиями Ирис.

Последняя, конечно, прежде распечатала письмо супруга, и во время чтения счастливая улыбка играла у нее на губах, заставляя сердце подсматривающей сжиматься от безумной ревности, от приступов способной на все ужасной зависти. А когда Зигрид увидела, как Ирис, перед тем как сложить письмо, нежно его поцеловала и прижала к своей мягкой щеке, и целый счастливый мир светился в ее ясных и невинных глазах, Зигрид едва не потеряла контроль над собой… Но она подавила вопль ярости и осталась неподвижной, лишь выдохнула, так что Ирис, не будь ее мысли слишком заняты содержанием письма, которое она прижимала к себе с прояснившимся лицом, могла бы и услышать:

– Жалкая, вот что решит твою судьбу!

Склонившись над другим письмом, Ирис качнула головой, словно в недоумении, кому бы пришло в голову ей писать, потом без особого интереса вскрыла конверт и начала читать… Остановилась, перевернула лист, снова покачала головой, начала читать вновь и читала, не отрываясь, до конца, а затем (Зигрид показалось, что целую вечность) сидела неподвижно, подпирая голову рукой, словно дремала.

Наконец, она поднялась, и Зигрид с радостью увидела, что Ирис будто вышла из ада: исчез любой намек на улыбку, прекрасное лицо побледнело, и даже губы у нее побелели, а взгляд, блуждавший по комнате, стал взглядом затравленного зверя. Вокруг прелестного рта залегли складки боли и муки, которые могли бы тронуть даже камень…

Дрожащими пальцами Ирис сложила второе письмо и медленно, будто ей пришлось тянуть за собой непомерный груз, покинула комнату, оставив на столе едва тронутый завтрак.

Тут из-за ширмы выскочила Зигрид – щеки ее еще сильнее пылали горячечным румянцем, глаза зловеще горели, и с губ ее сорвался изо всех сил подавляемый тихий хриплый вопль.