Любовь

. Как только наступила ночь, она сдержала свое обещание – но перед тем, как они вошли в дом, Лаида предупредила его, что этой ночью ей невыносима даже мысль о том, что к ней прикоснутся. Всю ночь она спала на своей половине кровати, повернувшись спиной к нему. Так это – любовь?.. О стену безразличия разбилась волна грез, божественный огонь!

Время от времени Антонио дивился сам себе. Как мог он мириться со всем этим? Когда-то подобное казалось невозможным. К счастью, даже к тяжелым ударам тоже можно привыкнуть. К счастью или к несчастью? Была ли привычка чем-то иным, кроме как символом морального разложения? Однако бунт был немыслим. Мысль о том, что он может потерять Лаиду, наполняла его обычным ужасом.

Мужчина, гордый мужчина, умный, успешный, некогда уверенный в себе, сошел в ад – и не потому, что злая девчонка хочет его со свету сжить, а лишь оттого, что он сам потерял из-за нее голову. Ужасно досадный факт. Или это его собственная вина, потому что он не знает, как управлять этой ситуацией, потому что он сходит с ума и совершает одну ошибку за другой? Когда и где все это закончится? Придет ли к нему долгожданная усталость? Или хотя бы смирение? Теперь Антонио один, он должен выпутываться из этого сам. Никто не может ему помочь; мало-помалу он утратил то облегчение, что раньше давало признание во всем друзьям. Теперь ему пришлось бы признаться в таком постыдном унижении, что друзья отказались бы ему верить. У него больше не хватает смелости на откровения.

И вот однажды в воскресенье они договорились встретиться и поехать покататься. Он направился к себе в кабинет, чтобы позвонить ей и поговорить с ней честно.

– Прости, – сказала она, – мне и правда ужасно жаль, но я не смогу с тобой сегодня встретиться. Марчелло приезжает, бедняжка. Его семья все еще в деревне, он совсем один. Как я могу просто оставить его в таком состоянии?..

– Разве у нас с тобой не запланировано свидание?

– Мы и так с тобой видимся чуть ли не каждый день! Не будь таким эгоистом – он мой единственный друг, и он такой славный парень, я ведь тебе говорила – он мне совсем как брат.

– Ладно, будь по-твоему.

Тем временем в памяти у Дориго всплыла та фразочка, оброненная у кинотеатра в Модене: «

Поцелуй в уста, я полагаю. Или ты предпочитаешь лобзания в другие места?

» К несчастью, вся эта ситуация уже принята им. И если он сейчас взовьется, то уже у нее будут резоны протестовать.

Около половины второго Лаида позвонила ему:

– Послушай, дорогой, ты ведь сейчас все равно выйдешь?

– Я? Нет, с чего бы?

– Сделай мне приятное. Я осталась без мяса для Пиччи. Тебе не сложно подскочить в какой-нибудь ресторан, купить граммов двести фарша – сегодня ведь воскресенье, все магазины закрыты…

Это ужасно, это уже ни в какие ворота не лезет, но одна только мысль, что он на несколько минут ее увидит, приносит Дориго облегчение.

– Хорошо, я сейчас приду.

Нет еще и двух, когда Антонио звонит в дверь к Лаиде, держа в руке кулек фарша. Еще до того, как дверь открылась, он слышит с той стороны мужской голос.

Она выходит к дверям, явно неспокойная.

– Ты извини, мне очень жаль, но я, право, не знала, что ты придешь так быстро.

Его впускают. Марчелло, сидящий на банкетке в кухне, поднимается, почтительно его приветствует. У него все тот же вид ни на что не годного недотепы; даже уже и не кажется фантастической возможность, что они с Лаидой – просто добрые друзья.

– Ну, мне надо бежать, – говорит Антонио.

– Не хочешь посидеть хоть минутку?

– Увы, меня ждут в другом месте. А ты что планируешь делать?

– Как только пес поест, мы сразу же куда-нибудь сходим. Может, посмотрим какой-нибудь фильм.

Лаида провожает его до лифта.

– Надеюсь, хоть пообедаешь со мной? – спрашивает он.

– Да, конечно, наверное, вместе поедим.

– Почему «наверное»?

– Послушай, ты сегодня будешь у себя в конторе?

– Сегодня воскресенье, если что. Но если тебе нужно…

– Да, хорошо, давай так: я тебе в половине седьмого позвоню в твой кабинет.

Антонио Дориго уходит с неприятным ощущением какой-то нечистоплотности и несправедливости. Теперь Лаида и Марчелло остались наедине. Поболтают о том, о сем, поиграют с Пиччи, невинно посмеются. А что еще им делать, красивой девушке двадцати лет и молодому человеку двадцати пяти? Да, но он искренне верит ей. Если бы не верил, не смог бы это вынести. Эта вера его поддерживает. Конечно, те, кто не понимает кое-каких вещей, просто покатились бы со смеху.

Ровно в половине седьмого она звонит.

– Пожалуйста, не злись, но я не знаю, что делать, он, бедняга, уезжает во Францию на несколько месяцев. Как я могу его бросить? Поезд в половине двенадцатого.

– Я ведь тебе говорил.

– Ой, не начинай опять, ты же знаешь, что у нас ничего плохого не происходит. И, опять же, он уезжает за границу.

Заграница – это хорошо, но ярость и бессилие приковывают к месту, превращая мысли в поток грязи. Он сидит за столом с приятелями – те давно уже махнули рукой на него… И вот накатывает жуткое предчувствие грядущей ночи, ночи в полнейшем одиночестве, с видом на две трещины на потолке. За окном будет шум проезжающих машин, голоса уличных девиц…

А где будут эти двое? Он действительно уедет – или устроится рядом с ней на двуспальной кровати на Виа Скьяссери, и в довесок к дневному сексу случится еще и традиционный ночной?..

Пробило восемь утра, а его веки так и не соединились в прелюдии ко сну. Смурной и порядком ошарашенный, он покидает кровать, облачается в одежду и торопится к своему автомобилю. В этот раз, как только раздался звонок, Лаида открывает дверь без колебаний.

– Что стряслось? – спрашивает она.

– А вот что: я устал от твоих бесконечных унижений. Ты, похоже, не осознаешь…

– Хватит нотаций, сейчас не время. Ты должен быть благодарен мне.

– Благодарен?

– Именно! Вчера вечером я окончательно с ним порвала. Выставила за дверь – и высказала все, что накипело.

– Это о твоем-то близком друге у тебя что-то накипело?

– Какой он мне близкий друг! Такая же свинья, как и остальные! А я, дура, верила, что он порядочный человек.

– Ну что случилось-то? Что произошло?

– После обеда он проводил меня домой, и я позволила ему подняться на минутку, а когда мы вошли, он попытался затащить меня в постель.

– То есть как? Он обнимал тебя, целовал?