Любовь

Глава 14

Внезапно он осознал: вероятно, истина была ему известна и сильно раньше, но он упрямо отказывался в нее верить. Как человек, давно ощущающий все неумолимые признаки страшной болезни, он упорно перетолковывал их так, чтобы временно сохранить прежнюю жизнь. Но наступил миг, когда он сдался под натиском уже нестерпимой боли. Истина предстала перед ним ясно и беспощадно. Вмиг все в его жизни обрело иной смысл, а самые дорогие вещи внезапно отдалились, став чужими, пустыми, отталкивающими. Он тщетно искал вокруг хоть что-то, за что можно было бы ухватиться, обрести надежду, но оказался внезапно беззащитным и совершенно одиноким. Теперь не существовало ничего, кроме сокрушающей его хворобы. В ней же таилось единственное спасение: шанс либо избавиться от недуга, либо хотя бы смириться и держать его на расстоянии, сопротивляться до той поры, пока напрочь не иссякнет весь запал. Но в этот миг откровения Дориго почувствовал, как его влечет вниз, во тьму – в ту тьму, что прежде предназначалась другим, но отныне ждала именно его.

Третьего апреля, около пяти часов пополудни, Антонио выезжал на своей машине с площади Пьяцца делла Скала. Он хотел свернуть тут на Виа Верди, но на светофоре горел красный сигнал, вокруг него были другие машины, пешеходы шли перед ним, солнце стояло еще высоко, день был прекрасный. В этот краткий миг он представил себе Лаиду на подиуме в Модене, где, по ее словам, она должна была позировать для модных фотографий; и тот восторг, что она испытала, оказавшись допущенной в сей необыкновенный мир, воспеваемый прессой по всему миру исключительно в ярких, восторженных эпитетах. И вот она уже стоит на краю взлетно-посадочной полосы в Модене и шутит с двумя молодыми пилотами-испытателями в белых комбинезонах, этими очаровательными существами, воплощенными символами мужественности двадцатого века. Один флиртует с ней и по-идиотски спрашивает, почему она не снимается в кино (

«Такая, как ты, имела бы большой успех»

), но другой молчит; он более коренастый, темноволосый, с квадратным жестким лицом; он молчит, лишь время от времени одаряя ее едва заметной улыбкой, и это улыбка соучастия, потому что вскоре, после захода солнца и того, как взлетно-посадочная полоса опустеет, он затащит ее в постель в своей меблированной комнате, как он сделал это и вчера, и это не составило ему труда, ибо нет ничего проще в мире; на деле он и сам-то едва мог поверить, что такая модель, как она, может быть такой непринужденной и легкой в обращении.

Загорелся зеленый свет, и Дориго вздрогнул, услышав гудок прямо из-за спины (всегда найдется какой-нибудь идиот, готовый почем зря посигналить). Конечно же, Лаиде хотелось бы позабавиться с такими мальчиками; она с энтузиазмом пошла бы с ними, не попросив за услуги ни пенни. Не исключено, что она сама же и балует их разными подарочками – как раз для того, чтобы доказать, что она особа приличная. Снабжать ее деньгами было делом пожилых джентльменов, часто посещавших дом Эрмелины; с ними все совсем по-другому, с ними – не кайф ловить, а работать; не то чтобы это было такой уж страшной жертвой для нее – потому что, к превеликому счастью, они почти всегда показывали себя порядочными, прилично выглядевшими и чистоплотными; но, конечно, любовь ни на секунду не выходила на первый план, как и телесное удовлетворение.

Боже мой, неужели он не мог думать ни о чем другом? Его разум был постоянно сосредоточен на одной и той же мучительной мысли, и, взглянув на Бреру, Дориго пришел в смятение, потому что в этот момент понял, насколько он несчастен и как безнадежен. Это было абсурдно и идиотично, но в то же время настолько реально и сильно, что он больше нигде не мог найти покоя.

Теперь Антонио заметил: сколько бы ни искал повода взбунтоваться, мысли о ней преследовали его неотступно. Каждая минута рабочего дня заполнена ею до краев! Любой предмет, человек, событие, прочитанная строчка, воспоминание – все мигом отсылает его к ней через череду причудливых, коварных ассоциаций. Внутри, где-то под ложечкой, возле грудины, – жжение; некое оцепенело-мучительное напряжение пронизывает все его существо. Ощущение, будто вот-вот произойдет нечто ужасное. Суматоха и испуг, унижение, отчаянная потребность действовать, слабость, желание, болезненность – все это сплетется в один плотный комок страдания.

И каждому очевидно, что вся эта история смешна, глупа и ему только во вред… Типичная ловушка для недалеких простаков. Любой назовет его жалким глупцом, и по этой причине неоткуда ждать сопереживания, поддержки, жалости. Понимание и помощь могли бы прийти только от нее, но ей до него абсолютно нет дела. И вовсе не потому, что она злая или ей нравится мучить мужчин, а лишь в силу того, что для Лаиды он всего лишь очередной клиент. Да и откуда ей, Лаиде, знать, что Антонио влюбился в нее? У нее и тени подобного подозрения не возникнет – он ведь не из ее круга, ему скоро пятьдесят. А его окружение? Его мать? Друзья? Стоит им узнать – какой скандал разразится! И все же даже в пятьдесят лет человек способен быть ребенком – да, именно ребенком, слабым и потерявшимся в дремучем лесу. Он открыт тревогам, надеждам, нетерпению, отчаянию. А верховодит всем этим, само собой, любовь…

Он был взят в плен ложной, ошибочной любовью; разум больше не принадлежал ему, Лаида проникла в него и теперь полностью занимала его. В самых потаенных уголках своего мозга, во всех самых сокровенных углах, где он надеялся спрятаться от нее, чтобы найти минутную передышку, там, в конце концов, он находил всегда и только ее: а она даже не смотрит на него, она даже не замечает его присутствия, она хихикает под руку с каким-то парнем, она танцует дикие танцы, каждой частичкой ее тела управляет какой-то сальный и зловещий партнер, она раздевается на глазах у дипломированного бухгалтера по имени Фумароли, с кем познакомилась минуту назад. Будь проклята эта женщина, варварская наездница его мозга, смотрящая на других мужчин, звонящая другим мужчинам, флиртующая с другими мужчинами, занимающаяся любовью с другими мужчинами. Если она приходит, то почти сразу же уходит от него, безумно увлеченная своими многочисленными личными делами и секретами.