Любовь

Кого, интересно, синьора Эрмелина достанет ему сегодня днем? Он старался не настраиваться слишком оптимистично; ужасно трудное дело – попасть в нужный тип. Но у синьоры Эрмелины всегда, слава богу, есть новые девушки. Молодые. Это подчас единственное их достоинство, но и этого с лихвой хватает.

«И, в конце концов, – подумал он, – если бы Эрмелина уговорила Бритту прийти, это было бы не так уж и плохо». Он не занимался любовью с Бриттой уже несколько месяцев. Бритта не отличалась сентиментальностью, но в постели открывалась ему с самой выгодной стороны. Она была светловолосой, с твердым, гладким, гибким телом (ни волоска на нем, даже в промежности). Он обычно не любил блондинок, даже фальшивых, но Бритта была скроена так же хорошо, как молодой тюлень. Она поднимала руки – и ее подмышки казались распустившимися цветами, розовыми, гладкими, теплыми, влажными, без теней, слегка набухающими… потому что такова молодость.

Дориго метнул взгляд на свой стол. На нем – куча книг, папок, бумаг. Воплощения его постылой работы.

Дориго работал в центре города; в этот час над ним, под ним, вокруг него, в том же самом здании работали такие же, как он, мужчины; они работали в здании напротив и в очень старом доме на Виа Фоппа, лишь мельком различимом сквозь просвет в зданиях. И за ним тоже работали, в зданиях, недоступных его взгляду, все дальше и дальше, за завесой смога… долгие мили рабочей силы! Бумаги, бухгалтерские книги, бланки, телефоны, квитанции, руки, полные ручек, циркулей, карандашей, усердно работающие над розеткой, винтом, суммой, шестерней, пайкой, выпиской со счета, проявкой пленки: бесконечное множество безумных муравьев, занятых устройством собственного благополучия; но их мысли – о, он должен был смеяться – повсюду, на протяжении всех этих миль, мысли, подобные его, одновременно непристойные и изысканные, вызванные таинственным голосом, призывающим к сохранению вида, преображенные в странные, распаляющие кровь пороки… они

есть

, эти мысли – и почему никто никогда не заявит об этом смело, в открытую? Мысли о

ней

, извечно – о

Ней

, о конкретных губах, о рельефе напряженных мышц (

помнишь, как выглядит это со стороны?

) – мягких и текучих в минуты неги, вычерчивающих контур, ни на какой иной не похожий; мысли о складочках кожи, о выпуклостях и впадинах, о ее тепле и влаге, о капитуляции, о спуске в горячую бездну. Разве о таком кто-то пишет в газетах? Нет, на первых полосах – непримиримость Советов, парламентский запрос насчет автономии Альто-Адидже, горячие заявления Пьетро Ненни о независимости политики социалистической партии, пожар в кинотеатре «Фьямма»; назрел кризис в сицилийской региональной джунте

[1]

[Джунта (итал. giunta) – исполнительный орган в Италии. На общегосударственном уровне джунты формируются в палатах парламента по тематическому принципу и решают вопросы, например, о регламенте, выборах, депутатской неприкосновенности и т.п. – Здесь и далее прим. пер.]

… Какое-то безумие. Курам на смех.

Он закурил пятую сигарету. Он встал, чувствуя то особое волнение человека, по природе своей одновременно опасливого и решительного («

Это Тонино. Доброе утро, синьо…» – «Ну и ну! Давно не слышала…

»). Но он был здоров, ни одна часть его тела не беспокоила его: он чувствовал себя совершенно спокойным, сильным и безмятежным. Это было, по сути, самое обыкновенное утро – одно из множества. И пускай за окнами небо все еще хранило монолитную серость – плевать; он, Дориго,

уже

чувствовал себя хорошо.

Ближайшие несколько часов не тяготили его, и грядущие дни – да и перспективы будущего

в целом

– не сулили никаких бед. Телефон деликатно молчал. Значит, дела идут хорошо. Дориго чувствовал себя спокойно. На нем были: серый костюм, белая рубашка, однотонный красно-малиновый галстук, красные носки, черные туфли, как будто…

Как будто все должно и впредь идти так, как оно шло до сих пор, до этого отдельно взятого февральского дня (вторника; девятое число). Все безопасно и благоприятно для буржуа в расцвете сил – умного, богатого, успешного,

развращенного

.