Любовь

Антонио, однако же, удержался, ожидая, что именно она проявит инициативу. Но балеринка, бегло глянув ему в лицо, отвернулась и пошла за приятельницей. В этом ее жесте уклонения не было ни суетливости, ни характерной судорожности, какую обычно проявляет человек, желающий избежать контакта. Странность заключалась именно в этом – в том, что в поведении девушки Дориго не заметил даже и намека на нарочитость или притворство. Это было просто полное равнодушие – более того, это было абсолютное отсутствие какой бы то ни было реакции. Равнодушие – это ведь тоже какой-никакой отклик. А она его… ну, будто бы даже не заметила, хоть и глаза ее смотрели прямо в его глаза. Дориго с тем же успехом мог быть стеной, графиком или существом, столь часто попадающимся на глаза, что оно как бы перестает иметь для реальности вес. И вот это было на нее совершенно не похоже – и для Дориго осталось туманным. Что-то должно было быть: блеск испуга в глазах, вздох досады или удивления, приоткрытые в предчувствии чего-то губы. Но – ничего подобного. Это было невозможно объяснить. Ему стало очень не по себе.

И все же, по его мнению, было также понятно, что она хотела бы разделить две свои жизни – жизнь проститутки и бытность балерины в «Ла Скала». И было также понятно, продолжал он, что после того, как веселье закончилось, она захотела не пускать клиента как в свою личную, так и в профессиональную жизнь. Именно здесь, под сводами «Ла Скала», он был для нее никем.

Тем не менее Дориго чувствовал себя оскорбленным как мужчина и как художник.

То, что произошло, или, скорее, то, чего

не

произошло, казалось ему, по мере того как он думал об этом, все более ужасным и унизительным. Он начал испытывать какое-то возбуждение, гнев, даже ярость, чьи причины пытался разгадать. Не потому ли он гневается, что она явственно отказала ему даже в праве побыть неприятным воспоминанием? Не потому ли, что его вклад дизайнера не произвел ни малейшего впечатления на нее? Она настаивала на том, чтобы Дориго остался ее клиентом – и ничем более, и отказывалась думать о нем как о коллеге. А может, все потому, что у него, похоже, не имелось абсолютно никакой возможности заинтересовать ее – не говоря уже о сочувствии! – то есть вообще

никакого шанса

войти в ее жизнь?

Но почему все это так его расстроило? Этот вопрос разозлил Дориго больше всего. Почему он продолжал терзаться из-за нее? Какое значение она имела для него? Как любовница, она ему наскучила, он уже знал наизусть все, что мог от нее получить. А вне постели она была маленькой дурочкой, не представлявшей никакого интереса. Было ли это романтическим увлечением балериной? Могло ли это быть так? Был ли он таким нелепо провинциальным? Так или иначе, какая из нее балерина! Обычная пешка на скамейке запасных – одна из многих, обделенная и малейшим признаком артистической индивидуальности. Да и вообще, так ли он уверен в том, что девушка эта –

та самая

Лаида?

Его

Лаида…