Любовь

Видя их так близко, наблюдая, как усердно они работают, без макияжа и всяких плюмажей, простые, без украшений, одетые так, что никакой наготы не требуется, Дориго внезапно понял их секрет. Он понял, почему на протяжении бесчисленных веков танцовщицы оставались воплощением женственности, женского тела, любви. Сам танец был символом, великолепным символом сексуального акта. Весь суровый балетный регламент, вся дисциплина и непререкаемое, граничащее с жестокостью принуждение рук и ног к движениям трудным, вызывающим боль; приучение этих юных дев к тому, чтобы считать обычными позы крайне откровенные и требующие небывалого напряжения, разработка ног, торса и рук с целью добиться от них любых положений – все это работало на усладу зрителей-самцов. И для выполнения этой задачи танцовщицы отдавали все силы со страстью, с болью и в поте лица. В этом и заключалась их прелесть – в демонстративном принесении себя в жертву ради очень основательно завуалированного изображения приглашения к плотской любви. Ну и дела! Подозревали ли об этом сокрытом смысле бесчисленные мамочки, отдающие своих чад в балетные школы? Эти приоткрытые губы, бледные нежные подмышки, широко и страстно раздвинутые ноги, выпяченная вперед грудь – девушки будто бы бросались в страстные объятия какого-то незримого, ненасытного бога плодородия. Все великие хореографы достаточно умело стилизовали этот сексуальный феномен под внешне благопристойные позы. Но глубоко внутри суть сохранялась. Для того, у кого есть глаза, последовательность классических балетных па раскрывалась как что-то бесконечно более откровенное, чем самые вызывающие номера стриптизерш в ночном клубе. Естественно, никто не решался говорить об этих вещах открыто или фиксировать их на бумаге из-за всеобщего и нелепого сговора – из-за лицемерного умолчания, выступающего основой всего, что связано с плотской любовью.

Дориго осознал, что танец – это просто поэтическое выражение сексуальности; в противном случае его следует рассматривать лишь как декоративное зрелище или полную бессмыслицу. Откровенные и похотливые действия проституток казались жалкой пародией по сравнению с тонкими намеками и потаенным лукавством поз балерин, чей призыв проникал в самую суть мужского существа. Чем талантливее была балерина, чем больше смелости, точности, легкости, гармонии и акробатики наблюдалось в ее танце – и тем сильнее в мужчине, наблюдающем за ней, возрастало желание обнять ее, прижать к себе, ощупать всю, ласкать ее бедра и познать ее до глубины естества…

Итак, явилась группа балерин, примерно десять или двенадцать. Они изображали Вечерние Тени. Лаиды в этой первой группе не было. На мгновение – и он вздрогнул от этого – ему показалось, что он узнал ее в третьей по счету брюнетке среднего роста. Жесты всех девушек были довольно стремительными, поэтому рассмотреть ее внимательно не удавалось. Затем эта брюнетка, кружась, приблизилась к нему, резко остановилась, как и все остальные; одна нога осталась закинутой назад, а на другой она замерла, балансируя. При этом она повернулась в профиль, и стало ясно, что нос у нее – совсем не тот, что у Лаиды. Потом был выход прима-балерины, затем па-де-де, а затем все та же девичья колония исполнила некий коллективный эпизод. Дело явно затягивалось. Хотя вся труппа была хорошо подготовлена и все партии были прекрасно отрепетированы, Василевский, одетый в нечто вроде комбинезона, постоянно останавливал действие – может, из желания лишний раз подчеркнуть свою важность. Он был уже немолод, ему было около пятидесяти лет на вид, но вот энергия его движений, их четкая филигранность и элегантность (невзирая на то, что мышцы уже не отличались прежней силой) напоминали о его золотых годах, о том времени, когда он считался одним из лучших танцоров в мире.

Наконец, на сцене появились восемь Светлячков – все молодые и щуплые, но и у этих был вид неряшливых, суконных фабричных работниц, позабывших в дыму цеха обо всех своих обольстительных премудростях. Естественно, на репетиции не было людей, способных оценить красоту танцоров; а что касается Дориго, то ему казалось, что он новичок в этом мире, хоть никто из балерин даже не подозревал об этом.

Лаиды не было и среди Светлячков.

Десяток Летучих Мышей закружил по сцене. Это были мужчины, и Василевский проделал с ними большую работу, корректируя, модифицируя, исправляя ошибки, иногда изобретая новые движения. На все эти репетиции и перепевки одних только Вестников Ночи ушло более получаса.

Затем, когда Антонио наблюдал за Василевским, справа на сцену ворвалась группа Гоблинов. Поначалу он даже не заметил их.

Это были восемь балерин. Они стремительно прошлись вперед на пуантах, а потом стали крутиться, при каждом обороте выбрасывая ногу вбок, сближая то руки, то ноги, тем облегчая вращение.

И вот тут-то Антонио и увидел ее: волосы собраны в шиньон над самым затылком, губы не подкрашены (как и у всех остальных, впрочем), на лице – отрешенная мина, что присуща страдающим бессонницей. По лицу он вряд ли и узнал бы ее; хотя тут и очертания ее тела не помогли бы – фигурой Лаида ничем не отличалась от своих подруг, таких же высоких и стройных. Дориго узнал ее по неповторимой осанке – непринужденной, исполненной достоинства, граничащего с надменностью. Среди восьми танцовщиц только она выполняла вращения как бы вполсилы, без особого энтузиазма, не доводя руки до нужной позиции и едва поднимая ноги. Все движения были правильными, но едва намеченными, словно сообщающими: «Все это такая ерунда, незачем стараться изо всех сил, я все это уже давно умею». Он не отрывал от нее взгляда, но делал вид, что смотрит в другую сторону. Это была она, но в то же время словно бы и не она. Чудаковатый наряд изменил ее внешность радикально – что-то преобразилось даже в лице. Она даже показалась ему ниже, ибо обувь на ней не имела высокого каблука. Ее тело облегал черный балахон с длинными рукавами, под ним – черные плотные чулки, заканчивающиеся почти у бедер; непонятно, как они вообще держались. Меж краем трико и верхом чулок виднелась полоска светлой голой кожи. Не только она была так одета – видать, Гоблинам достались-таки какие-никакие сценические наряды. Но только у нее эта мелкая обнаженность обретала особенное значение – становясь намеком на что-то поистине запретное.