Страница 190 из 193
Лера свернула влево, держа курс на улицу 26 Бакинских Комиссаров. Увидела многоэтажку с удобной крышей, снизила высоту. Приземлилась. В изнеможении уселась прямо на горячий липкий битум крыши. Глаза горели от невыплаканных слез. В голове шумело, возможно, от вина, хотя Лера выпила совсем немного, половину стаканчика, а возможно, от грустных мыслей.
Я умею летать. Никто не умеет, а я умею. Почему-то именно сейчас, сидя на крыше случайной многоэтажки, Лера вспомнила, как однажды чуть было не разучилась летать. Да, случилась авария, серьезная авария, и Лера тогда была уверена, что совершила свой последний полет.
И вот как все произошло. Через пару недель после вечеринки, организованной мамой, той самой вечеринки, где ее познакомили с Илюшей Михеевым, Лера дождалась, когда мама в своей комнате уснет, открыла окно, встала на подоконник и вылетела во двор. Она еще не знала, что меньше чем через час произойдет катастрофа. Но катастрофа произошла.
В 00:45 Лера позвонила в дверь.
Мама, наверное, спала крепким сном. Тело болело так, будто по нему проехались асфальтовым катком. Правая рука пульсировала от боли и была такой тяжелой, как будто ее сняли с другого человека и пришили к Лере.
А самое ужасное, истекающая кровью, вся в ссадинах и порезах, Лера так и не смогла придумать правдоподобную историю о том, что с ней стряслось. Не хватило фантазии. Сил не хватило. Было слишком больно.
Наконец мама открыла дверь.
– Валерия! Что случилось?
Лере еле удалось прошмыгнуть в ванную. Кажется, она сильно толкнула маму.
– Мам, прости, но…
Во всем теле пульсировала боль. «Тише, тише», – шептала Лера этой боли. Боль не слушалась. Боль не утихала. Мамочки, как больно, как больно! Лера закрылась на щеколду. Раньше в ванной был нормальный замок, но его когда-то выломал дурацкий Слава.
– Лера!
Мама начала барабанить в дверь. Блин.
А Лера так и сидела на холодном кафельном полу, зажимая голову коленями. Нужно было осмотреть себя, чтобы понять масштаб бедствия, промыть раны, найти зеленку и бинт, и вообще… Мама не успокоится, пока дверь не выломает. Лера кое-как поднялась и открыла дверь, недолго провозившись со щеколдой.
– Лера! Тебя что, избили? На тебя напали? Валерия?
– Мам, я попала под машину.
– В час ночи?
– Да. На проспекте… проспекте Вернадского. Нет, на Профсоюзной. Мам, это я виновата. Я выскочила на… а машина… мам!
– Едем в травмпункт. Во, ты даже не разулась. Стой жди. Сейчас я оденусь. Стой, кому говорю!
Через десять минут Лера уже сидела в пассажирском кресле маминого «кашкая». За окном мелькали расплывчатые цветные огни.
– Это точно не нападение? Тебя не изнасиловали? В травмпункте первым делом спросят!
– Нет, мам, – стуча зубами то ли от холода, то ли от страха, ответила Лера. – Это не нападение.
«Это я разучилась летать, мам. Мамочка, мамочка, я разучилась летать».
Тот полет начинался как обычно. В 00:05 Лера вылезла из окна в спальне, отпружинила от карниза, раскинула руки и вонзилась, как нож в масло, в остывающий июньский воздух. Полетала минут двадцать над районом. Высоту держала минимальную, чуть выше шестнадцатого этажа. И в тот момент, когда она пролетала над неожиданно пустой Профсоюзной, где-то в районе транспортной развязки почувствовала слабость. Лера попыталась взлететь чуть выше, но не тут-то было – тело словно бы перестало ее слушаться. И тут Лера почувствовала страх. Она пока еще держалась в воздухе, как пловец на поверхности воды, но страх холодной могучей волной уже утаскивал ее в бездну падения. Лера попыталась сделать глубокий вдох. О том, чтобы перевернуться на спину (Лера так делала, когда уставала, на спине летать чуть легче, тут самое главное поймать воздушный поток), и речи не шло. Руки и ноги начало сводить. Лера резко, как самолет при катастрофе, начала терять высоту.
«Мамочка, мамочка, мамочка, я падаю!» Едва только прекратилась судорога, Лера попыталась выгрести наверх, чтобы выровнять курс. Надо подняться чуть повыше, стабилизироваться и уже потом снижаться. Так? Так.
Лера уже не понимала толком, куда улетела. Кажется, она пересекла-таки развязку и плыла теперь вдоль улицы Генерала Тюленева. Она не падала, но и забраться выше не могла. Ночь, как назло, была безветренной. Был бы ветер, можно было к нему приноровиться, оседлать, как волну, и дальше лететь стало бы легче. А воздух был легким, как желе. И тут Лера снова начала терять высоту, хотя и так летела где-то на уровне пятого этажа, чуть выше фонарей. Этой ночью ей даже было не важно, что ее кто-то увидит. Тут бы выжить и не разбиться. Болело все тело. Кажется, оно не выдерживало нагрузки. Лера попыталась сменить курс и отклонилась от Генерала Тюленева в сторону дворов. Чуть позже она не могла бы себе объяснить, почему не приземлилась сразу, как только почувствовала, что полет выходит из-под контроля. Лера снизилась до уровня второго этажа и тут начала падать. На ее пути оказалось огромное раскидистое дерево. Оно-то и причинило основное количество травм.
Мама привезла Леру в травмпункт. Ничего страшного с Лерой не произошло. Несколько ссадин, на предплечье глубокий порез (зашили!) и множество синяков и ушибов. Лера ничего не сломала и не вывихнула. «До свадьбы заживет», – сказала мама. Они приехали домой глубокой ночью, почти под утро. Над Москвой загорался робкий, почти бесцветный рассвет. Лера запомнила бессмысленные созвездия фонарей, которые еще горели, но уже не давали света, так, пустые моргающие точки. Она рухнула на кровать, укрылась одеялом и тут же погрузилась в глубокий обволакивающий сон, а проснувшись наутро, первым делом вспомнила свой страх. Порезы и ссадины – фигня, но вот это липкое, совмещенное с холодным потом ощущение – вот что страшно. Падать – страшно. Падать – невыносимо страшно.
Тогда-то Лера и решила, что это был ее последний полет. Она ошибалась, но тогда, стоя под нестерпимо горячим душем, настолько горячим, что сбивалось дыхание (мама в это время смотрела телевизор в гостиной), Лера этого еще не знала. На следующий день Лера позвонила своему новому знакомому Илюше Михееву.
– Привет, Илья. Это Лера. Дочь Ирины Халисовой. Ну, подруги твоей мамы.
– Да помню я, помню, рад слышать.
– Пойдем погуляем?
– С тобой?
– Да, со мной.
– В смысле с тобой?
– Да, в смысле со мной.
– Ну пойдем.