Небесное тело

«Все нормально, – подумала Лера. – Вот только я даже уйти от него не смогла». В этот момент Иванчук заиграл на фортепьяно грустную мелодию. Только когда он запел, Лера поняла, что это за песня. Элтон Джон. Иванчук и раньше ее пел: «I promise you that, promise you that, promise you that you’ll be blessed».

Вокруг Леры суетился Саша. Он налил ей вина в пластиковый стакан, из засохшего сыра и хлеба соорудил бутерброд, чтобы она могла закусить. Он был терпелив и внимателен. Но он не имел ни малейшего представления о том, что творилось у Леры на душе. Правильно. Это не ему уходить из семьи. Это не ему предстоит принять решение, которое, возможно, изменит всю его жизнь. Иванчук допел и тоже потянулся за вином, хотя ему как будто было достаточно. Оля наклонилась к его уху и что-то очень тихо сказала. Иванчук кивнул. Интересно, что она задумала? Оля снялась со своего места. Она подошла к фортепьяно, как будто тоже собралась играть. Но нет. Захлопнула крышку, спрятав клавиши в деревянном ящике. Облокотилась о фортепьяно. Кажется, она собралась произносить торжественную речь. По крайней мере, вид у нее был соответствующий – сосредоточенный и задумчивый. В руках она держала полупустой бокал.

– Мы так редко собираемся вместе, – произнесла Оля, и все сразу затихли. – Очень жаль. Неизвестно, когда мы еще вот так соберемся… и в каком составе.

Аудитория согласно заугукала. На самом деле в кабинете осталось не так уж много народу: Лера и Саша, Тамара Васильевна, какая-то девушка, которую Лера не знала и вообще видела впервые, Эльвира Александровна и Светлана Владимировна. А, ну и, конечно же, человек, который все это организовал. Маэстро Иванчук.

– Предлагаю вспомнить Риту Баженову, – сказала Оля. – Какой славной она была. Ее считали… немного не от мира сего, но она была хорошей. Я была ее лучшей подругой.

Нет, это уже ни в какие ворота. Какое лицемерие! И этот приторный тон – Дубровская даже не старалась выглядеть убедительно. «Как хорошо существовать под маской тихони», – пронеслось в голове у Леры. Это прокатывало в десятом классе, прокатило и сейчас. Лера буквально кожей и всеми внутренностями почувствовала, как в ней поднимается волна удушающей, плохо контролируемой ненависти. Даже дыхание сбилось. Это у Леры-то, которая пролетала десятки километров!

– Это так больно, когда уходит молодой человек. Невольно задумываешься: а ведь каждый из нас мог быть на его или ее месте.

Лера, сидя на шатком неудобном стуле, сжала виски. Потом взяла со стола стакан с вином и выпила в один глоток теплую кислую жидкость. В кабинете было тихо, все сосредоточенно слушали Олю, поэтому Лера буквально слышала шум собственной крови в висках. Слушать эту речь было невыносимо. Интересно, всем остальным собравшимся так же неловко, как и ей, Лере? Или всем плевать? Скорее, второе. При жизни всем было плевать на Риту. Неужели после ее смерти что-то изменилось?

– Мы были лучшими подругами. Да, я очень горжусь тем, что Рита была моей подругой.

Лера поставила стакан на парту слева от себя и, закипая от злости, подошла к Оле.

– Ты была ее подругой до одиннадцатого класса! – не узнавая свой голос, сказала Лера.

– Ну да… И что?

Оля удивленно посмотрела на Леру. Лере в этот момент захотелось расцарапать ей лицо. Лера сглотнула вязкую горькую слюну. Вдохнула побольше воздуха. Все молчали.

– А потом ты ее предала. И уже я стала ее лучшей подругой, – на выдохе произнесла Лера.

– Ты… молодец. Я за тебя очень рада.

Теперь она уже смотрела на Леру не удивленно, а скорее снисходительно. Так обычно смотрят на маленького ребенка, неожиданно сказавшего глупость при взрослых. Аудитория загудела. Кто-то из учителей что-то сказал. Лера не расслышала, кто и что.

– Потому что мои лучшие подруги меня предали. И ушли к тебе. Может, расскажешь, как так получилось?

– Лер! – выкрикнул кто-то из зала.

Лера не поняла кто. Но это точно был не Сашин голос, его Леры узнала бы из тысячи. Иванчук, скорее всего. Его рассердило, что кто-то отвлек внимание от его концерта. Леру душила злоба. Прежде она даже не представляла, что может испытывать настолько сильный гнев. Оля с виду была спокойной – губы поджаты, бровки домиком, – но Лера отчего-то догадывалась, что на самом деле Оля тоже в ярости, просто у нее хватает самообладания эту ярость скрывать. В отличие от Оли, Лера теряла терпение.

– Халисова, ты сейчас к чему клонишь?

– А вот к чему. Ты сказала: давайте вспоминать Риту. А давайте. Давайте вспомним, как в восьмом классе Света Фирсанова выбросила Ритин дневник в окно. Или как в девятом классе Овсянников наблевал ей в рюкзак. А как девчонки отобрали у нее сапоги, из-за чего Рите пришлось идти домой в одних носках? А как подожгли ее парту? А как бросили в нее петарду? А как на истории облили ее шампунем? Потому что якобы Блаженова не мыла голову. А она мыла, просто у нее с кожей были проблемы. Ты не была ей подругой. Упаси бог от такой подруги! Ты над ней издевалась так же, как и все. А она тебя любила! И прощала тебе все!

Лера говорила и не узнавала собственный голос. Как будто кто-то захватил эфир и теперь транслировал то, что никто не решался произнести вслух.

– Халисова, ты дура?

Кажется, Оля все-таки начала сердиться. «Какая же она все-таки безликая, – внезапно подумала Лера и даже, совсем на краткий миг, пожалела Олю. – Как была серой мышью, так и осталась. Приоделась, причесалась, накрасилась, а толку?» И Лере отчего-то стало легко. И хотя внутри все еще клокотало от злобы, чайничек потихоньку остывал, как будто кто-то нажал кнопку «выкл.».

– Я не Халисова. Я уже пару лет как Михеева. А вот ты… – Лера остановилась, чтобы перевести дух. – А вот ты лицемерная сволочь. Рита все записывала. Все издевательства. Все обиды. У нее была тетрадь с рисунками. Ее подожгли Овсянников и Самулин. А кто спер для них эту тетрадь, не помнишь, а, Оль? А сапоги… кто спрятал Ритины сапоги, а? Не ты ли, Оль? Рита тебя любила. Несмотря на то, что ты издевалась над ней не меньше других. Она тебя любила! Ты хоть знаешь, что это такое: любить человека, который об тебя ноги вытирает?

Оля еле заметно усмехнулась. Ее тонкие губы были накрашены светло-розовой помадой, и Лера заметила, как эта помада скаталась в уголках губ.

– Халисова, ты как была умственно отсталой, так и осталась. Тупая ты курица!