Страница 133 из 193
Все Сашино имущество уместилось в две спортивные сумки. Часть одежды он выбросил, например зимнюю куртку, которую покупала еще бабушка и которой было столько лет, сколько вообще не живут. Это была та самая куртка «Коламбия», в которую шесть тысяч лет назад плакала Лера Халисова… надо же, кто вспомнился… Не к добру это.
«А ты кого-нибудь любил», – спросил Дима. «Это сложно», – ответил Саша.
Это слишком сложно.
Мелкий противный дождь, казалось, настолько ленился, что его капли попросту не доставали до земли, оседая причудливой взвесью.
Наконец к платформе подъехал поезд – грязный, темно-зеленый, повидавший всякое. Саша пропустил всех, зашел последним. Душный сидячий вагон, место у окна. Две свои сумки Саша закинул на верхнюю полку, помог еще миловидной тетеньке, своей соседке, закинуть наверх тяжелейший чемодан.
Саша, меньше всего ожидавший, что сможет заснуть на неудобном сиденье, провалился в сон едва ли не сразу, как только поезд тронулся, и проснулся, когда подъезжали к Бологому.
За окном чернела ночь. Осоловелые пассажиры высыпали курить и стояли, дымили, протирая сонные глаза. Саша, который так и находился в полусне, точно в лимбе, пытался вспомнить, кто он, что забыл на этой платформе, куда направляется. Вроде так: Саша Зарубин, девяносто первого года рождения, двадцать два года, предположительно, гомо сапиенс… и все?
И все. Жизнь окончена.
Саша вставил наушники. Включил музыку. Заиграл «Радиохед» Exit music.
18
В конце коридора был глухой тупичок, где можно было прятаться от всех. Бесполезное окно выходило на глухую кирпичную стену пристройки. Обычно здесь прогуливали пары. Тихо, поблизости только маленькая тринадцатая аудитория, которая почти всегда была закрытой. Оля уселась на подоконник, рюкзак посадила рядом с собой. Первой парой шла экспериментальная психология. Впрочем, не важно. Совсем не важно. Телефон в рюкзачке завибрировал. Оля не сразу, но расстегнула молнию и достала телефон. Машка.
«Оля ты где? В кое-то веке я пришла на пару а тебя нету».
Машка. Вселенная определенно схлопнется, если Машка напишет хотя бы одно предложение без ошибок.
«Я сижу возле тринадцатой аудитории».
«А. Ну ок. Ща Альбертыч нас отпустит, приду. Не уходи, лан?»
Поначалу Оля и вправду захотела уйти. Здесь так тихо и спокойно, пахнет сырой древесиной от подоконника, а придет суматошная Маша, начнет болтать без умолку… А пусть приходит. Маша появилась минут через двадцать. Шлепнулась на подоконник рядом с Олей, предварительно отпихнув рюкзачок и поставив на его место гигантскую сумку-шопер.
– Опять неудачное свидание? – спросила Маша.
Она жевала жвачку, энергично двигая челюстями и распространяя вокруг себя нестерпимый запах ментола.
– Да.
– Опять какой-то козел тебя обидел? Дай его номер. Я придумаю, как над ним поиздеваться.
– Не надо. Спасибо.
– Слушай… – Маша поболтала ногами. – А зачем тебе вообще эти свидания?
– Чтобы быть как все.
Маша прыснула. Она даже рот зажала ладонью, чтобы посмеяться.
– Тебе? Как все? Ох, Дубровская, у меня для тебя плохие новости!
Больно. Оля сама не ожидала, что будет так больно. Казалось бы, пора уже привыкнуть к Маше. Она такая. Деликатностью не отличается. Но… Оля поерзала на подоконнике, пытаясь устроиться поудобнее. Маша сидела на самом краешке, и ей, казалось, было нормально.
– Маш, ты ничего обо мне не знаешь. Совсем. У тебя… дай жвачку.
Маша кивнула и полезла в рюкзак. Достала потертую пачку «Дирола», протянула Оле. Оля взяла две подушечки, положила в рот. Рот заполнила мятная сладость.
– Дело в том, что я неизлечимо больна.
– В смысле?
– У меня порок сердца. Диагноз: коарктация аорты. Да. Прости.
– Почему ты мне раньше не говорила?
– Я не хотела, чтобы твое отношение изменилось из-за диагноза, я не хотела этим манипулировать. Я не хотела, чтобы ты меня жалела.
– Я поняла. Все равно прости. Могла бы и заметить. Слушай, а как твое самочувствие? Ну, как ты понимаешь, что ты нездорова?
– Ну, иногда я плохо себя чувствую. Задыхаюсь. Быстро устаю. Головные боли. Часто. Это из-за нарушения кровообращения. Ноги холодные.
– И как давно у тебя этот диагноз?
– С детства.
– Я поняла. Еще раз прости.
Маша крепко задумалась. Оля прежде не видела ее такой растерянной и задумчивой. Казалось, прежний, дурашливый задор куда-то делся. Интересно, и о чем она думает? Наконец Маша вернулась в реальность, резко, как будто проснулась, даже головой помотала. Рыжие кудряшки разлетелись в разные стороны. Получилось харизматично. Впрочем, как всегда.
– Оль. Я почему так спрашиваю тебя об этом диагнозе. Просто очень удивилась. Я не знала, что ты чем-то болеешь, ты со стороны выглядишь как обычный здоровый человек. У меня есть племянник. Ему двенадцать лет. Вот у него врожденный порок сердца, и ты знаешь… По нему прямо видно, что он болен. Впрочем, не важно. Не бери в голову, это я так. Слушай! А как давно ты проходила обследование?
– А что?
– Ну просто интересно.
– Давно. В шестом классе. Перед шестым классом. Я же большую часть школы провела на домашнем обучении. И только в шестом классе мне разрешили учиться с одноклассниками. Тогда я почувствовала себя лучше. А так я все детство провела в больницах. У меня…
Оля хотела сказать про пухлую медицинскую карту, но осеклась. Это была медицинская карта другой Оли, той, которая умерла в пять лет. Это она провела все свое детство в больницах. А вот сама Оля, та, что сидела на неудобном подоконнике, очень в этом сомневалась. Она сомневалась во всем, что касалось ее детства. Но почему-то Машины слова ее неприятно задели. А Маша продолжала бить точно в цель.
– И что, с этого времени ты ни разу не обследовалась?
– Нет. Ну, я принимаю лекарства.
– Какие?
– Я не знаю их названий, родители дают мне их. Я пью.
– То есть я правильно понимаю: ты не знаешь названия лекарств, которые пьешь?
– Ну да. Родители знают, им виднее. И вообще. Маш! К чему ты клонишь?
– Я же сказала, не бери в голову.
– А если серьезно?
– Просто… Тебе не кажется это странным?
– Что странно?
– То, что много лет ты принимаешь неизвестные лекарства от неизвестной болезни!
Оле захотелось влепить пощечину этой Маше. Она еле удержала себя от этого. «Приличные девочки так не делают», – зазвучал в голове мамин голос.
«Ты же воспитанная девочка, Оля».