Синдром отмены

Герман вздрогнул. Медленно, с видимым усилием отвёл взгляд от угла. Посмотрел на Кирьяна. В его глазах плескался страх, животный, древний, тот самый, который церберы не имели права испытывать. Страх, который им выжигали годами тренировок. Но сейчас он был там. Живой. Настоящий.

— Кирьян... — голос был чужим. Плоским. — Она здесь. Она стоит там. Она сказала... что я ничто. Что я бросил её. Что я слабый.

— Это не она.

— Я знаю, — Герман сглотнул. Кадык дёрнулся. — Но она сказала... что я умру здесь. Что она останется с ним. Навсегда.

Кирьян молчал. Потом положил вторую руку на другое плечо Германа. Сильно. Так, чтобы тот почувствовал вес. Тепло. Реальность.

— Это «пыль». Понимаешь? Она лезет тебе в голову и достаёт самое больное. То, чего ты боишься. То, от чего тебе хуже всего. Она знает, куда бить. Она использует твою память, твои страхи, твою любовь, и превращает их в оружие против тебя. Но это не Эля. Слышишь? Это. Не. Она. Эля не сказала бы такого. Настоящая Эля ждёт тебя. Она хранит твою записку под половицей. Она смотрит в окно и повторяет твоё имя. Она верит, что ты придёшь.

Герман закрыл глаза. Зажмурился. Его лицо исказилось, то ли от боли, то ли от борьбы с самим собой.

— Я... я почти поверил ей. Почти. Она говорила... и это было так похоже на правду. Я почти сдался.

— Но не поверил. И не сдался.

— Ты пришёл. Если бы не ты... я бы... я не знаю, что бы я сделал.

— Я здесь, — Кирьян сжал его плечи. — Я настоящий. Чувствуешь?

— Да. Чувствую.

— Это реальность. Мои руки. Твой пол. Эта комната. Этот запах, кофе с кухни, сигаретный дым, старая штукатурка. Всё это настоящее. А то, что в углу, нет. Это мираж. Ложь. Понял?

Герман кивнул. Медленно. Тяжело.

— Она уходит? — спросил Кирьян.

Герман открыл глаза. Посмотрел в угол. Фигура в белом платье всё ещё стояла там, но теперь она казалась менее плотной. Черты лица расплывались, как отражение в мутной воде. Чёрные слёзы на щеках побледнели.

— Да. Отступает. Но медленно.

— Хорошо. Это хорошо.

Кирьян поднялся. Подошёл к столу, зажёг свечу. Потом ещё одну. И ещё. Три огонька зажглись в тёмной комнате, отбрасывая на стены дрожащие тени. Живой огонь всегда помогал при галлюцинациях, тени отступали перед ним, становились менее густыми, менее зловещими. Старый трюк, которому Кирьяна научил один бывший военный врач ещё в те времена, когда они вместе выбирались из ямы.

Он вернулся к Герману и сел рядом, прямо на пол, скрестив ноги, привалившись спиной к стене. Их плечи соприкасались. Два человека в полутьме, освещённые только свечами.

— Сейчас я буду говорить, — сказал Кирьян. — А ты будешь слушать. Не перебивать. Просто слушать. Это старая техника. Когда мозг занят обработкой чужой речи, у него меньше ресурсов на галлюцинации. Проверено. Помогает.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — Кирьян помолчал. — У меня тоже была ломка. Давно. Мне помогло. Теперь поможет тебе.

Он закурил. Выпустил дым. И начал рассказывать.

Он рассказал про бар. Про Мику. Про банк. Про то, как щуплый очкарик с разбитым носом орёт на всю улицу: «Это был тест на проникновение, у меня был спор с другом!» Про драку, короткую, на полторы минуты. Про то, как Мика нашёл его три дня спустя. Как пришёл в подвал, где Кирьян тогда ночевал, и заявил: «Привет. Ты меня спас. Я теперь твой должник. Буду с тобой работать». Как Кирьян пытался его выгнать. Как Мика не уходил. Как они начали работать вместе, сначала мелкие заказы, потом крупнее. Как Мика однажды за ночь переписал протокол безопасности особняка Романова просто так, на спор, а через месяц это спасло им жизнь.

— Он болтун. Трус. Паникёр. Но гений, — закончил Кирьян. — Без него мы бы не выжили.

Герман слушал. Тени в углу бледнели. Фигура Эли таяла, как утренний туман. Голоса в голове становились тише.

— Ты мог уйти, — сказал он после долгой паузы. — Давно. Из этого города. Из этого мира. Найти нормальную жизнь. Нормальную работу. Нормальных людей. Почему не ушёл?

Кирьян усмехнулся.

— А ты бы ушёл?

Пауза.

— Нет.

— Вот и я нет.

Кирьян закурил новую сигарету. Помолчал, глядя на огонёк. Потом заговорил снова, тихо, медленно, как будто вытаскивал слова из глубокого колодца.

— Я был солдатом. Давно. Ещё до всего этого. Служил по контракту. Горячие точки, спецоперации, всё такое. Был молодым, злым, верил, что служу чему-то правильному. Чему-то большему, чем я сам. У меня была форма. Звание. Цель.

Он стряхнул пепел на пол.

— А потом меня списали. Одна операция пошла не так. Погибли люди. Хорошие люди. Мои люди. Мы попали в засаду, я вёл группу, и я ошибся. Выбрал не тот маршрут. Не заметил знаков. И через час пятеро моих парней лежали на земле с дырами в головах. Меня не посадили, не за что было сажать, но вышвырнули с позором. Без звания. Без пенсии. Без имени. Я вернулся в гражданскую жизнь и понял, что ничего не умею. Только убивать. Только воевать. Больше ничего.

— И ты пошёл в яму, — сказал Герман. Это был не вопрос.

— Не сразу. Сначала пытался жить нормально. Работал грузчиком, охранником, разнорабочим. Снимал углы. Пил по-чёрному. Но это было не моё. Я не мог сидеть на месте. Не мог терпеть начальников. Не мог смотреть, как живут обычные люди, ходят на работу, покупают продукты, смотрят телевизор, и понимать, что я уже не такой, как они. Что я сломан. Что внутри меня что-то умерло вместе с теми пятью парнями.

Он затянулся ещё раз.

— А потом появились они. Вербовщики. Сказали: «Ты боец. Тебе не место среди гражданских. Иди к нам. Будешь драться. Будешь зарабатывать. Будешь жить». Я согласился. Думал: это временно. Полгода, максимум год. Заработаю денег, встану на ноги и уйду. Найду тихое место. Может, уеду к морю.

— Но не ушёл.

— Яма не отпускает, — Кирьян покачал головой. — Ты знаешь это лучше меня. Сначала ты дерёшься ради денег. Потом ради адреналина. Потом просто потому, что не умеешь ничего другого. А потом ты уже не можешь остановиться. Яма становится твоим домом. Единственным местом, где ты что-то значишь. Единственным местом, где ты чувствуешь себя живым.

Он замолчал. Посмотрел на свою руку, на шрамы, на сбитые костяшки, на следы от кандалов на запястье.

— Я потерял там всё. Друзей. Человечность. Веру в то, что я хороший человек. Всё, что осталось, это долги. Долги перед теми, кого я не спас. И перед теми, кто спас меня.

Он поднял глаза на Германа.