Синдром отмены

— Поэтому я здесь. Поэтому я не ушёл. Потому что ты один из тех, кто спас меня. И я отдам этот долг. Чего бы это ни стоило. Даже если для этого придётся разнести особняк Романова по кирпичику.

Свечи догорали. Тени в углу исчезли окончательно. Фигура Эли растаяла. Осталась только тишина, настоящая, живая, наполненная дыханием двух людей на полу.

— Ты ему не сказал, — произнёс Герман после долгой паузы.

— Что не сказал?

— Мике. Про пик. Про то, что будет завтра. По-настоящему.

Кирьян помолчал. Потом:

— Он знает. Он читал про «пыль». Про абстинентный синдром. Про стадии. Но знать и видеть, разное. Завтра он увидит.

— Он справится?

— Должен, — Кирьян потушил сигарету. — Он сильнее, чем кажется. Просто сам ещё не понял этого. Он всю жизнь считал себя слабаком, потому что не мог дать сдачи отцу. Но он выжил. Он выбрался. Он здесь. Это и есть сила.

— Как и ты, — сказал Герман. — Тогда, в яме. До Гнилого.

Кирьян поднял бровь.

— Ты помнишь?

— Я всё помню. Ты был молодой, злой. Думал, что круче тебя только пуля. Но когда Гнилой пошёл на тебя, ты не побежал. Ты встал и дрался. Даже когда он швырнул тебя в стену. Даже когда он чуть не раздавил тебе череп. Ты поднялся и продолжил. Многие на твоём месте остались бы лежать.

— Я поднялся, потому что ты уже сидел у него на спине и выдавливал ему глаз. У меня не было выбора.

— Был. Ты мог остаться на полу. Притвориться мёртвым. Никто бы не осудил. Ты был избит, оглушён, у тебя были сломаны рёбра. Никто не ждал, что ты встанешь. Но ты встал.

Кирьян долго молчал. Потом уголок его рта дрогнул.

— Ладно. Один-один.

— Что?

— Ты спас меня. Я спас тебя. Один-один. Теперь квиты. Можешь больше не считать меня должником.

Герман посмотрел на него. В его тёмных глазах что-то мелькнуло, что-то почти похожее на теплоту.

— Квиты, — повторил он. — Но это ничего не меняет.

— Знаю. Мы всё равно идём до конца.

_____

Мика проснулся под утро от того, что замёрз.

Он не сразу понял, где находится. Диван был чужим. Плед кололся. Ноутбук лежал на груди, он так и уснул, прижимая его к себе, как плюшевую игрушку. В комнате было холодно. За окном моросил дождь.

Он сел, поправил очки и прислушался. Из дальней комнаты доносились голоса. Тихие. Ровные. Кирьян что-то говорил, долго, монотонно, как будто рассказывал историю. Герман молчал.

Мика встал, накинул свитер и пошёл на звук. Половица под ногой скрипнула. Он замер, привычка, выработанная годами жизни с отцом: тишина означала безопасность, звук означал опасность. Но здесь не было отца. Здесь были только Кирьян, Герман и дождь за окном.

Дверь в комнату Германа была приоткрыта. Он заглянул.

Они сидели на полу. Вдвоём. Кирьян, привалившись спиной к стене, с сигаретой в руке. Герман рядом, с кружкой воды. Между ними горели три свечи. В углу валялись осколки разбитого стакана. Пахло воском, табаком и чем-то ещё, может быть, просто старым домом.

— О, — сказал Мика. — У вас тут вечеринка. А меня не позвали.

Кирьян поднял глаза. Усмехнулся.

— Ты спал. Не хотели будить.

— Я не спал. Я был в режиме гибернации, — Мика вошёл, огляделся. — Ну и бардак. Вы что, дрались?

— Нет, — сказал Герман. — Разговаривали.

— Разговаривали? — Мика поднял бровь. — Ты? Разговаривал? С ним? Добровольно? — он посмотрел на Кирьяна. — Что ты с ним сделал? Уколол сывороткой правды?

— Ничего. Просто рассказал историю.

— Какую?

— Про тебя.

Мика замер. Рука с поправленными очками застыла в воздухе. Он медленно опустил её.

— Про меня? Что именно?

— Как ты взламывал банк и кричал, что это был спор с другом.

— О боже, — Мика закатил глаза. — Ты рассказал ему про банк. Самое позорное дело в моей карьере. Спасибо, Кирьян. Теперь цербер будет думать, что я идиот. Что я не гениальный хакер, а просто идиот, которого ловит охрана.

— Я так не думаю, — сказал Герман.

Мика посмотрел на него. Долго. Пристально. Как будто проверял, не шутит ли. Потом спросил:

— Правда?

— Правда. Ты взломал систему, которую не могли взломать полгода. Это не идиотизм. Это талант. Просто ты запаниковал.

— Я всегда паникую. Это моё проклятие. Я паникую, когда взламываю. Я паникую, когда готовлю яичницу. Я паникую, когда пытаюсь заснуть. Мой мозг, это генератор паники с функцией взлома.

— Но ты всё равно делаешь, — сказал Герман. — Это главное. Ты боишься, и всё равно делаешь. Это не слабость. Это смелость.

Мика моргнул. Снял очки. Протёр их краем свитера. Надел обратно. Открыл рот. Закрыл.

— Ладно, — сказал он наконец. — Это, наверное, самый длинный разговор, который у нас был без криков и драк. И самый... — он замялся, подбирая слово, — ...человеческий. Я впечатлён.

— Я тоже, — сказал Кирьян.

Мика постоял ещё немного, переминаясь с ноги на ногу. Потом сказал:

— Я поставлю чай. Раз уж все не спят. Всё равно уже утро.

Он вышел на кухню. Загремел чайником. Зашуршал пакетиками с заваркой. Кирьян и Герман слышали, как он там возится, открывает шкафчики, звенит кружками, что-то бормочет под нос. Через пять минут он вернулся с подносом: три кружки горячего чая, сахарница, пара бутербродов на тарелке.

— Вот, — сказал он, усаживаясь на пол рядом с ними. — Чай. Чёрный. С сахаром. Бутерброды с чем-то, что нашлось в холодильнике. Кажется, это колбаса. Или сыр. Я не разобрал.

— Это масло, — сказал Кирьян, заглянув в бутерброд.

— Тем лучше. Жиры полезны для мозга.

Мика протянул кружку Герману. Тот взял. Пальцы всё ещё дрожали, но кружку он удержал. Чай был горячим, обжигал губы. Он сделал глоток. Вкус был простым, заварка, сахар, ничего особенного. Но это был лучший чай в его жизни.

— Завтра четвёртая ночь, — сказал Мика, помешивая сахар в своей кружке. — Пик.

— Я знаю, — сказал Герман.

— Будет хуже, чем сегодня. Хуже, чем было вчера. Хуже, чем всё, что ты чувствовал до этого. Я читал: на пике абстинентного синдрома люди видят такое, что потом не могут забыть годами. Некоторые сходят с ума. Некоторые умирают, сердце не выдерживает.

— Мика, — предостерег Кирьян.

— Нет, пусть говорит, — сказал Герман. — Я хочу знать правду.

Мика посмотрел на него. Поправил очки.