Чужъ

— Зоря… Она призналась мне в заброшенном доме. Рассказала, как ненавидела меня. Как желала мне смерти. Как завидовала любви матери. Я выслушал. Не осудил. Но я и не утешил. Не обнял в ответ. Не сказал: «Я тебя люблю». Потому что не умел. Язык не слушался. Я стоял как истукан, пока она плакала. А она ждала. Ждала, что я отвечу. Что я сделаю хоть что-то. И не дождалась. Потому что я — пустота. Я не умею любить. Но теперь я знаю, что она чувствовала. Все эти годы. Каждый день. И я ничего не мог ей дать. Она была рядом, а я был как стена. Она стучала — я не открывал. Не потому что не хотел. А потому что не умел. Прости меня, Зоря. Прости. Те, кого я убил… Я помню их лица. Насильники в поле. Стражники в остроге. Враги в бою. Я резал их без злобы. Без удовольствия. Просто потому что так было нужно. Но сейчас… Сейчас они смотрят на меня. Каждый. И каждый хочет спросить: за что, неужели мы не заслужили шанса, неужели ты имеешь право судить? И я не знаю, что ответить. Я делал то, что должен был. Но легче от этого не становится. Их кровь на моих руках, и она горячая. Я чувствую её. Чувствую каждый порез, который оставил на их тела, бездушный мясник. Они не заслужили смерти. Не все. А я не разбирал. Илья… Богатырь. Я не смог его спасти. Он был обречён задолго до меня, но я всё равно думаю: а мог ли я что-то сделать? Найти способ? Паразит сидел в нём, жрал его изнутри, а он молился. Каждый день молился, стоя на коленях перед иконой. Он жаждал избавления, он понимал что натворил, он убил свою семью собственными руками! А я приговори его, не пытаясь понять. Я никого не пытаюсь понять. Горислав… Я сжёг его. Своими руками. Связал прутьями и бросил в огонь. Он был заражён. Уже не был собой. Но он дышал. Говорил. Он был живой. И я убил его и смотрел как он горел, надо было дать ему шанс, отвести к сестре. Он даже не кричал, он уже все понимал, да… Он понимал когда увидел прутья у костра, и молчал, он знал что я сожгу его, не сказал ни слова чтобы не выдать моё намерение чудовищу. Но настоящее чудовище, сидело напротив. Прости меня, Горислав. Секач… Кот разорвал ему спину, переломал руки, а потом палица опустилась на обоих. Я стоял рядом. Я видел, как это случилось. Мне нужно было чтобы это произошло чтобы спрятаться. Мог ли я спасти его, я знал как опасен кот, знал и использовал его… И душа… Моя душа. Я искал её всю жизнь. Шёл за ней через леса, через деревни, через этот мёртвый мир. И я, возможно, никогда её не верну. Никогда не стану целым. Все эти чувства, которые я испытываю сейчас, — они временные. Чужие. Искусственные. Я знаю это. И от этого ещё больнее. Потому что я хочу быть человеком. Настоящим. Но не могу. Хочу, но… Я лгу, сам себе, я не могу разобраться. Если я верну её, то кем я буду? Я ничтожество, сейчас я боюсь, все тело печёт, мне противно свое существование. Потому что, вернув душу, кем я стану? Я ничего больше не умею… Кощей, ты принёс жертву первенца ради блага, а что если и меня принесли в жертву ради блага? Может я держусь на свое ничтожное существование, нарушив порядок этого мира и только всё порчу.

Лицо было мокрым от слёз.

Телу стало хуже. Меня скрутило — мышцы сжались сами, я упал на колени. Прижал их к груди, лбом упёрся в холодный камень и выл. Внутри всё горело омерзением. Я чувствовал себя грязным. Каждое воспоминание, каждое слово, каждый поступок — всё было неправильным. Я смотрел на свои руки и видел кровь. На каждом пальце. Под каждым ногтем. Она не смывалась. Она была частью меня.

— Ты испытываешь страдания? — Голос Кощея звучал сверху. — Разве в твоей жизни не было того, чем гордиться? Посмотри на себя: твои инстинкты, твой разум, твоё тело — это оружие, не обременённое слабостями.

Пустота после слов заполняется. Я не могу его слушать. Я больше не могу слышать свои мысли. Как же хорошо было без них. Как же хорошо.

— Ещё. — Кощей взглянул на паука. — Что-то не так. Он испытывает только страдания.

Три лапы паука коснулись третьей жилы. Тело закололо — от затылка до пят, будто тысячи игл вошли под кожу разом. Я выгнулся назад. Рот раскрылся, но звука не вышло. Внутри всё сжалось в точку — чёрную, плотную. Я чувствовал, как она растёт. Как заполняет грудь, горло, голову. Это было невыносимо. Беспросветная уверенность: я не должен быть. Никогда не должен был. Всё, что я делал — неправильно. Всё, что я скажу — неправильно. Моё существование — ошибка. И единственный способ исправить её — перестать существовать. Покой. Вечный. Только там, в темноте, без мыслей, без памяти, без себя — только там будет правильно. Я смотрел в каменный пол и видел выход. Он был близко. Один шаг. Одно движение. И всё кончится. И это будет правильно. Это будет честно. Это будет заслуженно. Я этого хотел. Всем телом. Всей душой — той, которой у меня не было, но которая сейчас кричала во мне: умри.

Я бросил взгляд на жилы в спине Кощея. Встал. Бросился на них. Голая грудь коснулась розовых нитей.

Разряд. Он вошёл в грудь, будто кто-то схватил меня за рёбра изнутри и сжал. Дыхание вышибло. В глазах — белая вспышка. Я перестал чувствовать тело. Ни рук, ни ног, ни спины. Лишь гул в голове и вкус железа на языке.

Чёрная, тёплая темнота пошла от краёв глаз. Она выедала мир. Звуки гасли. Сперва высокие — скрежет нитей, дыхание Кощея. Потом низкие — гул зала, шаги. Потом всё. Тишина. Не чувствовал, бьётся ли сердце. Меня не было. Только мысль — последняя, тонкая, как паутина: «Вот оно». И она порвалась.

А потом снова удар. Грудь разорвало изнутри. Тело вернулось разом — всё, с болью, с хрипом, с воздухом, который рвал горло. Я закашлялся. Перед глазами — красные круги. Ещё удар. Меня выгнуло назад. Ещё. Позвонки хрустнули. Нити пульсировали. Я висел на них и не мог упасть. Тело скрутило с судорогах. Ещё удар, меня откинуло, я упал лицом вниз.

Крик. Кощей кричал на весь зал, стены содрогались. Я лежал лицом вниз, нити вышли из моей спины.

— Лукьян! — Иван появился рядом со мной. — Это оно?!

— Ааааа… — Слова не шли. Челюсть свело.

Паук прыгнул. С балки — на спину Кощея. Тот лежал на земле и ворочался. Жилы за его спиной сходили с ума — дёргались, перекручивались, будто ветер теребил их в разные стороны. Паук вцепился лапами в доспех и начал перекусывать нити. Одна за другой. Жилы лопались с влажным треском. Из обрубков брызгало розовым. Кощей рычал. Тело его билось под пауком.

Слуга опустился рядом. Длинные пальцы тянулись к хозяину. Из горла его выходил гортанный шип. Он пытался удержать нити, но они ускользали.