Чужъ

— Простите, но другого у нас нет. — Старик развёл руками.

Младенец на руках женщины заревел. Старик бросился к ним, достал ведро с жёлтой жидкостью, напоминающей молоко.

— Не думаю, что мы сможем разбить его на части. — Я смотрел на огонь в печи.

— Почему?

— Он слишком силён. Ты видел, как он остановил глыбу одной рукой. Это значит, что, сражаясь с нами, он не вкладывался в каждый удар.

— Ты прав. — Иван отпил из кружки. Скривился, сплюнул на пол. — Тогда что делать?

— Нити за его спиной. Он не выходит из дворца, прикован к одному месту. Они важны. В углу зала, у потолка, было существо, похожее на паука. Оно плело эти жилы, как паутину. До него не достать, и сами сети не срезать.

Ребёнок кричал всё сильнее. Иван что-то сказал, но крик, похожий на поросячий визг, накрыл дом.

— Да заткните вы уже эту тварь! — Иван вскочил. Сжал челюсть. Смотрел на уродов. Те застыли. Старик пытался кормить младенца.

— Твари! Это вы — его дети, да?! Лукьян, давай вырежем их под чистую, отомстим за его злодеяния! — Он вытащил меч наполовину.

— Кощею на них плевать.

— Тогда зачем он их держит?!

— Думаю, как домашних зверей.

Стук в дверь. Я вскочил, вынул серп. Иван приготовился, встал у стены. Знакомый голос раздался снаружи — стальной, скрежещущий.

— Гости, отец желает видеть одного из вас у себя на ужине.

Мы переглянулись. Старик прошептал, прижался к жене:

— Это Слуга…

— На ужине? Это ловушка. — Иван сжал меч.

— Простите, Владыка искреннен и честен. Он хочет видеть на своём ужине Лукьяна. Сейчас.

— Что ещё за бред! — крикнул Иван. — Хочешь нас достать — заходи сюда, чудище! Только засунь свою огромную голову в дверь!

— Хорошо. — Я убрал серп за пояс. — Я пойду.

— Ты что, совсем? — Иван схватил меня за руку.

— Надо понять, как убить его. Будь тут и не чуди.

Дверь скрипнула за спиной. Слуга стоял передо мной, длинный, тощий, в четыре человеческих роста. Белые лоскуты на лице не шевелились. Чёрные губы натянуты в разрез. Балахон развевался на ветру.

Он слегка поклонился. Позвонки на длинной шее хрустнули по очереди, сверху вниз. Рука поднялась, указала в сторону дворца. Пальцы чертили по камню.

— Прошу за мной.

Он развернулся и поплыл вперёд. Я пошёл следом. Копыта дворца вырастали впереди, закрывая полнеба.

Уроды расступались. Мужчины отходили к стенам, прижимали к себе инструменты. Женщины уводили детей за подолы.

У кузни горбун с тремя пальцами на левой руке ковал что-то — молот бил по железу, но звук был глухой, будто он колотил по глине. У его ног лежала заготовка — кривая, с лишними углами, не похожая ни на меч, ни на плуг. Он поднял голову, проводил меня взглядом и снова опустил молот.

У колодца женщина с лицом, стянутым набок, набирала воду. Ведро было дырявое, вода лилась сквозь щели. Рядом стояла девочка, одна рука росла из плеча, другая из груди. Она держала второе ведро, целое, и ждала, пока мать нальёт.

У дома напротив два старика играли в кости. Они спорили хриплыми голосами. Один тыкал пальцем в узор, другой мотал головой. На кону лежала горсть красных зёрен.

У лотка сидел продавец. Перед ним стояли миски с той самой серой кашей. Он зачерпывал её ложкой и накладывал в плошки прохожим. Прохожие ели стоят на том же месте. Каша дрожала в мисках.

Ребёнок с шестью пальцами на одной руке и двумя на другой тащил за собой мёртвую кошку. Кошка была без шерсти, кожа серая, в складках. Ребёнок волок её за хвост, она подпрыгивала на камнях.

Слуга скользил вперёд.

Мы поднялись по ступеням. Ворота стояли настежь. От чёрного проёма холодило.

Зал был тот же, но одна колонна исчезла. Та самая, что рухнула в бою. На её месте теперь была груда.

Возле трона стоял длинный стол. Из чёрного камня, вычищенный до блеска. Поверхность отражала алый свет, как зеркало. На нём — ни скатерти, ни приборов. Во главе стола, спиной к трону, сидел Кощей. Доспех блестел. Корона уходила зубьями в темноту. Розовые нити за спиной переливались, пульсировали.

Паук метнулся из угла в угол. Лапы его пробежали по нитям.

— Лукьян. Спасибо, что пришёл. — Голос Кощея бился эхом о стены.

Я подошёл к столу. Слуга указал длинным пальцем на место напротив Кощея — дальний конец стола. Я сел. Камень был холодный.

Кощей хлопнул дважды. Одна кисть ещё слушалась с трудом — пальцы едва разошлись и сомкнулись с сухим щелчком.

Из боковой двери, вышли четыре женщины. Все беременные. Все в роскошных платьях — тёмно-красных, расшитых золотом. Животы большие, округлые, ткань облегала их плотно. Одна с рыжими волосами. Василиса. Она не подняла глаз.

Они несли подносы. Ставили на чёрный камень блюда. Еда была с той стороны — настоящая, свежая, только приготовленная.

Запечённый поросёнок с хрустящей корочкой, ещё горячий, пар поднимался над ним. Гусь, фаршированный яблоками, истекающий соком. Ржаной хлеб — высокий, пышный, с золотой коркой. Масло в глиняной плошке, жёлтое, пахнущее сливками. Солёные огурцы, рыжики в сметане. Миска с мочёными яблоками, терпкий запах бил в нос. Пироги с рыбой, с капустой, с яйцом и зелёным луком. Сыр в меду. Кувшин с тёмным, ядрённым квасом. И кувшин с густым, красным вином.

Женщины двигались ловко. Расставляли блюда, не глядя друг на друга. Василиса поставила перед Кощеем кубок. Отошла к стене, опустила голову, сложила руки на животе. Остальные встали рядом. Четыре пары глаз смотрели в пол.

— Мои жёны — настоящие мастерицы. — Кощей поставил локоть на стол. — Всё с нашего с тобой мира. Ешь. Они старались.

Я повернулся к Василисе.

— Почему ты здесь?

Она вздрогнула. Пальцы сжались на животе.

— С жёнами может общаться только Владыка. Прошу понимания. — Слуга прошипел из тени, длинная голова качнулась.

— Лукьян. — Кощей подался вперёд. — Расскажи мне, как тебе живётся без души? Ты что-нибудь чувствуешь? Радость? Печаль?

— Нет. Ничего из этого.

— Краснолицый колдун… ты говорил о нём. Встречал?

— Нет.

Кощей поскрёб когтями стол. Звук был как нож по камню.

— Как же я хочу его разорвать…

— Это он сделал с тобой?

— Нет. Я сам. Он лишь помог.

— Как это было?

— Сперва твоя история. Затем моя.

Я взял кубок с квасом. Отхлебнул. Холодный, кисло-сладкий. Пузырьки ударили в нос, освежили горло.