Чужъ

Я спустился в погреб. Там было холодно, пахло землёй. В коробе лежали овощи — свёкла твёрдая, в комьях сухой глины. Капуста хрусткая, тугая. Морковь с ботвой — ботву я оторвал и бросил тут же, в угол, для кур. Картошка мелкая, но чистая. Всё собрал в подол рубахи, поднялся.

Зоря уже развела огонь. На столе стоял чугунок, доска, нож.

— Свеклу чисти и режь соломкой. — Она бросила мне нож. — Мелко, но не в кашу.

Я чистил. Свекла была сочная, тёмно-бордовая, пальцы сразу окрасились. Резал долго, старался ровно. Зоря тем временем шинковала капусту — нож ходил быстро, полоски ложились одна к одной.

— Лук и морковь — на зажарку, — сказала она. — Сперва лук, до золотого. Потом морковь. Масла не жалей.

Я взялся за лук. Нарезал полукольцами. В сковороду плеснул масла — конопляного, тёмного, с горчинкой. Лук зашипел, запахло сладким. Я мешал деревянной ложкой, ждал, пока станет прозрачным и по краям пойдёт золото. Потом добавил морковь — она легла оранжевыми кружочками, масло сразу окрасилось. Мешал, пока морковь не стала мягкой.

Зоря бросила свёклу в чугунок с кипящей водой. Следом — капусту. Чугунок был старый, чёрный, с отбитым краем. Вода бурлила, пена поднималась — сестра снимала её ложкой.

— Картошку — кубиками, — сказала она. — И бросай.

Я нарезал, бросил. Картошка ушла на дно, вода успокоилась. Зоря посолила, добавила лавровый лист, несколько горошин чёрного перца. Накрыла крышкой.

— Теперь зажарку.

Я выложил лук с морковью в чугунок. Масло растеклось по поверхности золотыми кругами. Зоря помешала.

— Уксусу надо. Чуть-чуть. И сахару щепоть. Чтобы свекла цвет не потеряла и кислинка была.

Я подал ей бутылёк с уксусом. Она капнула, попробовала, добавила ещё. Потом сахар — белую щепоть бросила в чугунок.

— Теперь пусть томится. А ты — за сметаной.

Я вышел. Соседка жила через два дома. Старуха Дарья — сухая, маленькая, вечно в платке. Увидела меня в окно, вышла на крыльцо.

— За сметаной?

— За сметаной.

— Зоря борщ варит? Чую. — Она скрылась в доме, вынесла крынку. — Держи. Свежая, утренняя. Густая — ложка стоит.

— Что взамен?

— Ничего. Ты в прошлом годе у меня плетень чинил, забыл? Я не забыла. Иди, пока тёплая.

Я взял крынку. Сметана была холодная, белая, с жёлтой плёнкой сверху. Пахло сливками.

Вернулся. Зоря уже сняла чугунок с огня. Борщ томился, густой, тёмно-красный, почти вишнёвый. Она разлила по мискам. В каждую — ложку сметаны. Я нарезал хлеб — чёрный, ржаной, с твёрдой коркой. Мы сели за стол.

— Вкусно, — сказал я, зачерпнув ложкой.

— Свёкла хорошая. Сладкая. И уксус в самый раз.

— Сметана тоже.

— Дарья дала?

— Да. За плетень.

— Помню тот плетень. Ты тогда весь день провозился.

— Там три доски гнилые были.

— А стал как новый.

Мы ели. Ложки стучали о миски. За окном садилось солнце. В доме пахло борщом, дымом, уксусом. Зоря сидела напротив — раскрасневшаяся от печного жара, волосы выбились из-под платка. Она дула на ложку, щурилась от пара.