Чужъ

Река бурлила. Вода тёмная, торфяная, с белыми бурунами на перекатах. Течение быстрое — несло ветки, листья, пену. Пахло рекой, илом, свежестью. Солнце стояло высоко, облака шли полосами, тени бежали по воде. Рыба прыгала — плотва или язь, била хвостом, сверкала чешуёй. Круги расходились и гасли.

Я присел у борта. Вставил прут в трещину на носу, загнул концы, прибил камнем. Второй — поперёк сиденья, связал края обрывком верёвки. Третий укрепил уключину. Железо скрипело, но держало. Горислав держал лодку за борт, пока я работал. Руки его дрожали от напряжения, жилы на шее вздулись. Лодка качалась на воде, билась о берег.

Спустили на воду. Нос задрался, корма осела. Я сел на вёсла. Горислав — на корму, мешок с головой под ноги. Оттолкнулись от берега. Течение подхватило, понесло. Я налёг на вёсла — дерево скрипнуло, уключины запели. Лодка пошла ходко, вдоль берега, вниз по течению.

Горислав взглянул на меня.

— Ты глаз совсем с меня не сводишь?

— Стараюсь.

— Думаешь, кинусь?

— Думаю, как убить тебя верным способом. Не тебя, конечно… Но ты понял.

— Так вместе со мной же убивать будешь. — Он усмехнулся, посмотрел по сторонам, на деревья. — Ты-то хоть знаешь, куда плыть?

— По запаху. Кот рыбу ел у дерева — значит, там река проходила. Текла сверху вниз, весь путь мы поднимались. Сторона, судя по всему, нужная. Пешком легко заблудиться было, если дорогу не знать. Могли не успеть до твоего…

— Да я понял, понял. — Горислав рявкнул. Рукой поводил по воде, смотрел в своё отражение. — Ну так что, решил, как убить меня лучше?

— Да. Но сначала Зоря. Молись, чтобы успели.

Река несла нас. Берега то сжимались, то расходились. Слева — обрыв, глина с корнями, ласточкины норы. Справа — пологий луг, залитый солнцем. Трава по пояс, цветы жёлтые и синие. Дальше — лес. Дубы и вязы стояли у самой воды, ветви свешивались, чертили по течению. Листья кружились на поверхности, уплывали назад.

Вода была тёмная, но чистая. Просвечивало дно — песок, камни, коряги. Рыба ходила под лодкой — тени, быстрые, серебристые. Над водой вились стрекозы — синие, с прозрачными крыльями.

Река завернула. Течение подхватило сильнее. Лодка пошла быстрее. Вёсла ушли в воду глубже. Брызги летели в лицо. Берег поплыл — деревья замелькали, слились в зелёную полосу. Я налёг на вёсла, выравнивая нос по течению. Горислав вцепился в борта, мешок с головой поджал ногами.

Вечер спускался на лес. Солнце уходило за верхушки сосен. Тени вытягивались, ползли по воде. Воздух остывал, тянул сыростью с реки. Где-то в чаще заухал филин.

Впереди показался камень. Большой, замшелый, врос в берег. На нём — рыбья чешуя, сухая, серебристая, прилипла к камню слоями. Рядом — кости. Рыбьи головы, хребты.

Над камнем, на ветке старой ивы, висел череп. Волчий. На верёвке. Качался от ветра, стукался о ствол.

Я направил лодку к берегу. Нос ткнулся в глину. Горислав вылез первым — сапоги ушли в грязь. Взял мешок с головой, потащил за собой. Я вышел следом, прихватил прутья железные со дна лодки.

Пошли в лес. Под ногами мох, хвоя. Сосны высокие. Место ровное, сухое. У старой сосны, поваленной ветром, остановились.

— Тут ночь переждём, — сказал я. Бросил прутья на землю. — Надо дров собрать.

Горислав положил мешок к стволу сосны. Вытер рукой влагу со лба. Огляделся.

Разошлись. Я достал серп. Лезвие ходило по сухостою — срезал ветви, тонкие стволы, валежник. Дерево сухое, звонкое. Охапка росла. Ещё одна. Горислав таскал хворост, ломал о колено, складывал в кучу. Ветки трещали, сыпалась кора. Скоро куча выросла выше пояса.

— Многовато на одну ночь, — сказал Горислав. Отряхнул руки.

— Пусть ярче горит.

Я присел у кучи. Достал кресало, кремень. Трут — сухой мох, нащипанный с сосны. Удар. Искра. Ещё удар. Мох занялся, задымил. Я подул и пламя разгорелось. Затрещало. Костер разгорался быстро — сухие дрова вспыхнули разом. Огонь поднялся высоко, осветил поляну, стволы сосен, наши лица.

— Ты меня это… За Зорю прости, что обидел. — Горислав перебирал в руке ветку. Пальцы обдирали кору, крошили в труху. — Я ведь любил её. Сильно.

Он замолчал. Ветка хрустнула, переломилась.

— Я тогда молодой был, дурной. Пришёл к её дому с цветами. Ромашки нарвал на лугу, целую охапку. Думал — ну всё, женюсь. Зоря моя будет. А Весняна, мать её, вышла на крыльцо. Посмотрела на меня, на цветы эти. И говорит: «Не ходи сюда больше. Не пара ты ей». И дверь закрыла.

Он бросил обломки ветки в костёр. Огонь съел их, вспыхнул ярче.

— Я стоял как дурак. С ромашками этими. Потом пошёл, сел у реки и сидел до темноты. В груди жгло — думал, помру. Сердце разбилось в клочья. С тех пор злоба во мне и сидела. На неё. На Весняну. На весь их род.

Он усмехнулся горько, потёр ладонью затылок.

— Когда тебя взяли, я рад был. Думал — вот, насолил. Хоть чем-то. А теперь гляжу на тебя и думаю: дурак я. Мстил непонятно кому, непонятно за что. А ты мне жизнь спас. Дважды.

— Зачем ты говоришь мне это? — Я встал. Взял прутья в руки, разогнул один. Железо скрипнуло.

— Сердце просит сказать тебе. Тяжело внутри. Не хочу, чтобы обиду держал. Видел меня как человека. Живого.

— Я не держу обиду. — Я повернулся к нему. — На ночь свяжу тебя. Сон у меня крепкий. Полежишь у дерева.

— Верёвок нет? — спросил десятник.

— Прутья крепче.

— Думаешь, великаном сразу стану?

— Не сегодня.

Горислав встал. Отряхнул колени. Протянул руки — ладони вместе, пальцы выпрямил. Я обхватил запястья прутом, сжал. Железо впилось в кожу. Загнул туго концы. Повёл его к сосне. Ноги вытянул — я примотал прут за прутом. Колени тоже. Он сидел, как кукла — руки прижаты к груди, ноги вросли в землю.

Костёр разгорался. Пламя взметнулось в рост человека, осветило поляну до краёв. Искры уносились в чёрное небо, гасли на лету. Жар волнами шёл в лицо, в грудь, в связанные руки Горислава.

— Не туго? — спросил я.

— Туго. — Он просипел. Грудь вздымалась часто. На лбу блестел пот.

— Это хорошо.

Я взял его за шиворот. Поднял. Шагнул к костру и бросил его в огонь.

Он закричал. Пламя охватило тело разом — волосы, кафтан, кожу. Затрещало. Он задёргался, кричал неразборчиво. Я серп приготовил, подошёл ближе. Он пытался выкатиться из огня — я остановил тело ногой, толкнул обратно. Ветки под ним просели, искры взметнулись столбом.