Чужъ

Глава 13. Жилы

Он закрыл рот. Челюсть встала на место с влажным хрустом. Губы сомкнулись, слюна ещё текла по подбородку, капала на кольчугу. Котёл опустился на стол. Доски заскрипели.

Правая ладонь поднялась над котлом. Пальцы растопырились. Опустилась внутрь. Плоть подалась под ней, захлюпала. Кровь и слюна смешались, потекли через край — тёмные, бурые струйки побежали по чугуну, закапали на пол.

Он начал месить. Ладонь ходила по кругу с натугой. Мясо, шерсть, кольца кольчуги перетирались вместе. Хруст костей. Скрип железа о чугун. Влажное чавканье — плоть расходилась под пальцами, смыкалась снова. Он надавливал глубже. Жижа поднималась, пузырилась, лопалась с мокрым звуком. Пальцы сжимались в кулак, разжимались. Кольцо кольчуги застряло между костяшками — он потянул, железо лязгнуло, вышло с хлюпом.

Ладонь ходила быстрее. Будто глину месят. Будто тесто для хлеба, только с хрустом. Кровь со слюной стекали по его запястью, по локтю, капали с локтя на пол. Он месил, пока содержимое не стало однородным — серо-бурым, с осколками костей и клоками шерсти.

Он отошёл от стола. Ладонь вышла из котла с влажным звуком. По руке стекали сгустки — серые, бурые, с осколками костей.

Дошёл до угла. Там, где печь и вешалка с женскими вещами. Упал на колени. Голову поднял чуть вверх. Смотрел перед собой.

В углу стояла подставка. Три доски, сбитые криво. Одна переломана посередине, щепа торчала в стороны. На подставке — икона. Кусок. Доска треснута, угол отколот. Лик почти не виден — грязь забилась в трещины, покрыла коркой. Глаз угадывался тёмным пятном на потемневшем дереве. Край нимба — тусклое золото под слоем пыли.

Он смотрел на икону. Грудь вздымалась и опадала. Воздух выходил из-под шлема с присвистом. Пальцы сомкнулись — левая ладонь легла в правую. Сжались. Переплелись. Кровь и слюна сочились между пальцев.

Сидел спиной ко мне. Громадная туша закрыла полкомнаты. Горб торчал, кольчуга на спине распорота. Позвонки под кожей переливались, менялись местами. Один уходил вглубь, другой выплывал наружу. Кожа ходила волнами.

— Аааааааааа, — выдохнул он тише. — Аааааааааааааааааа.

Опустил голову на пол. Шею натянул — жилы вздулись, затряслись. Ударил лбом в доски. Глухой гул. Ещё раз. Ещё. Половицы затрещали. Схватился за голову, пальцы впились в шлем, и бился — снова и снова, с воем.

Потом поднял голову. Руки сцепил в замок на груди. Застыл.

Я отодвинул доску. Дерево пошло без скрипа — сырое, податливое. Выполз наружу. Не дышал. Пятки приподнял, держал на весу. Серп в руке. Шея его оголилась — там, где кожа складками уходила к плечам. Тварь не дёргалась.

Чуть приподнял руку. И остановился.

Позвоночник его выглядывал сквозь кожу. Кожа лопнула вдоль — края рваные, сухие. Позвонки торчали наружу, белые, в трещинах. Вокруг кости обвито что-то. Белые, прозрачные верёвки. Жгутики. Тонкие, в палец толщиной. Извивались сами по себе — медленно, как черви в земле. Впивались между позвонками, уходили вглубь. Под кожей шевелилось что-то однородное. Серое. Скользкое.

За двором палки упали. Гул раздался по двору. Богатырь одёрнулся. Встал.

Я стоял за ним. Он схватил палицу, протянул руку. Медленно развернулся. Я прижался к его ноге — к голени, к холодной коже в шрамах — и развернулся вместе с ней. Не увидел. Рванул наружу за два шага. Загудел. Удар. Доски разлетелись.

— Горислав…

Я огляделся. Угол, где икона. Рядом с ней — место на досках. Колени стёрли дерево добела, несколько отпечаток ног впившихся сквозь время. Две большие вмятины в половицах — глубокие, с тёмными разводами. Тут стояли на коленях. Год за годом. Чуть дальше — следы ладоней. Пальцы вдавились в доски, оставили борозды. Воск свечной застыл лужицами.

Позади этого места — дыра в полу. Доски раздвинуты, край одной обломан. Чернела пустота.

Я опустился на колени. Голову сунул в дыру. Пахнуло гнилой, застоявшейся водой. Тина. Плесень. Гнилое дерево. Снизу донеслось бульканье.

Я метнулся к дыре. Пальцы вцепились в край половицы — доска подалась с сухим треском, гвозди вышли из гнезд. Я рванул сильнее. Щепки брызнули в лицо. Доска отошла, открыла чёрный провал.

Из дыры пахнуло холодом и землёй. Запах густой, влажный как в погребе, который не открывали годами. Я сунул голову вниз — темнота плотная, без дна.

Снаружи редкие, тяжёлые шаги. Земля дрожала. Богатырь возвращался.

Я спустил ноги в дыру. Носки сапог нащупали глиняную стену — скользкую, мокрую. Повернулся на животе, упёрся локтями в края. Тело пошло вниз. Глина холодила грудь, живот, бёдра. Дыра была тесная — плечи застревали, я выдыхал, протискивался. Рёбра тёрлись о стены, повязка цеплялась за корни. Глина крошилась под пальцами, осыпалась за ворот.

Ноги нашли опору — выступ, узкий, в полступни. Я упёрся спиной в одну стену, коленями в другую. Дыра уходила вниз под углом. Глина влажная, податливая. Корни деревьев прошивали её насквозь — толстые, скользкие, как мёртвые змеи. Я хватался за них, они вырывались из глины, оставляли в ладонях мокрую землю.

Темнота давила на глаза — хоть режь. Я не видел ни стен, ни собственных рук. Только чувствовал: глина холодит спину, корни царапают шею, воздух тяжёлый, спёртый, пахнет прелью и чем-то сладким, как от старой могилы. Дышать трудно — грудь сжимало, каждый вдох давался с усилием. Глина пропиталась водой, сочилась, капала за шиворот холодными каплями.

Я лез вглубь. Локоть — упор, колено — толчок. Ещё. Ещё. Плечи застревали — я выдыхал, протискивался. Глина скребла по спине, по груди, забивалась под доспех. Один раз застрял намертво: ни вперёд, ни назад. Я рванулся, корень лопнул под пальцами, и я провалился на пол-аршина вниз.

Сверху — грохот. Богатырь вошёл в дом. Пыль посыпалась в дыру, запорошила глаза. Я замер. Он сделал шаг. Ещё шаг. Доски скрипели прямо надо мной. Потом — глухой удар. Он упал на колени у иконы.

Я полез дальше. Дыра сужалась. Глина стала суше, холоднее. Где-то внизу булькнуло. Я спускался, пока ноги не нащупали пустоту. Дыра кончилась. Я повис на руках, держась за корень, и спрыгнул.

Сверху пробивался свет. Узкий, серый луч падал через дыру в полу, рассеивался в пыли. Я стоял по щиколотку в воде — чёрной, маслянистой, неподвижной. Колодец уходил вверх сажени на три. Стены земляные, но не ровные — их покрывали ходы. Десятки тоннелей, круглых, в локоть шириной, местами больше. Они разбегались в стороны, ветвились, уходили в темноту. Края их были оплавлены — будто землю не рыли, а выедали. Поверхность спеклась в твёрдую корку, блестела в скудном свете.