Чужъ

Дорога пыльная, в колеях от телег. По сторонам — поля. Рожь уже сжали, стерня торчала жёлтая, колкая. Ветер гнал по ней сухие листья. Небо высокое, белое от зноя. Солнце стояло в зените — пекло плечи, макушку. Птиц не слыхать. Пыль под сапогами да звяканье кольчуг.

Повязка на запястьях тугая. Пенька врезалась в кожу, жгла. Я пробовал шевелить пальцами — немели. Двое дружинников шли по бокам. Один держал меня под локоть.

Впереди ехал Горислав. Конь под ним чёрный, сытый, грива заплетена. Сидел в седле прямо, повод в левой руке, правая хлопала слегка по бедру. Шлем висел у седла, качался. Над ним дрожал нагретый воздух. Пыль оседала на плечах, на ресницах, на губах.

— Горислав! — буркнул дружинник рядом со мной. Грузный, голос как из бочки. — Мелковат он. Может, не тот, кого ищем?

— Хорош тебе. — Десятник не обернулся. — Троих убить, мужиков крепких, сила нужна.

Дружинник осмотрел меня. Взгляд прошёлся по рукам, по плечам.

— Такой человека не переломит. Да и те забиты были.

Тот, что держал меня за локоть, напряг пальцы. Наклонился и спросил:

— Ты по что их убил-то? И сам не знаешь, да?

— Они убили девушку. Молодую. Изнасиловали и бросили в реку. Я наткнулся на неё, когда брёл мимо поля.

— Что… — Дружинник выпучил глаза, посмотрел на десятника. — Десятник, слышал? Ту девку гниющую, которую местные нашли.

— Кого ты слушаешь? — фыркнул Горислав. — Может, он и её тоже?

— Нет. Её раньше порешили. Я уже давно на службе, таких сразу вижу. Кто сегодня, кто вчера… а кто завтра.

Вояки засмеялись. Все, кроме Горислава. Тот смотрел косо, натянул повод. Конь пошёл боком, приблизился. Круп лоснился, хвост смахивал мух.

— Слушай, мужик, — обратился ко мне грузный. — А чего это ты так… выглядишь? Проклят?

— Скажи так — и не ошибёшься. — ответил я.

Тот отшатнулся.

— Ты так просто об этом говоришь…

Второй, что держал меня, чуть ослабил хватку, но руку не убрал.

— Хочешь сказать, что за девку чужую мстил? Троим мужикам? — спросил Горислав. Лошадь шла боком, фыркала, косила глазом.

Я промолчал. Опустил голову.

— Чего молчишь? Она тебе кем-то была? Знал её?

— Нет.

— Тогда почему никого не позвал на помощь? Кто в здравом уме пойдёт убивать сразу же? Не странно ли это?

— Ты прав. Странно.

— Старик у неё был. Дед. Когда мы туда по зову пришли, повесился он у себя на дрыне. Внучка его была.

Я встал. Ноги будто в землю вросли. Дружинники замерли, потянули за верёвку — не сдвинули. Я смотрел в глаза Гориславу. Он натянул повод, конь всхрапнул, остановился.

— Что встал? — спросил десятник.

Я прищурил глаза. Ноги тяжёлые, как сталь. Рот открыл слегка. Воздух вокруг сгустился.

За руки дёрнули. Верёвка впилась в запястья.

— Пошли уже, — сказал грузный.

Вечерело. Солнце скатилось за верхушки сосен, небо налилось рыжим, потом сизым. Тени вытянулись, легли поперёк тракта. Ветер стих.

Свернули с дороги. Остановились на поляне у ручья. Меня привязали к сосне — верёвку обмотали вокруг ствола, затянули на запястьях. Кора липкая, в смоле. Я стоял, прижавшись спиной к дереву.

Дружинники разложились быстро. Костёр не разводили — Горислав запретил. Достали из мешков сухари, вяленое мясо, лук. Сели на поваленный ствол.

Грузный подошёл ко мне. В руке — полоска вяленого мяса, тёмная, жёсткая. Сунул мне в рот. Я жевал — солёное, сухое, с привкусом дыма. Потом поднёс бурдюк, наклонил. Вода потекла по губам, по подбородку. Он убрал бурдюк, вытер мне лицо рукавом — грубо, по-мужицки. Отошёл.

Лес вокруг стоял тихий. Сосны высокие, прямые. Ветви наверху качались — слабо. Ручей журчал по камням. Где-то в чаще треснула ветка. Дружинники доедали, переговаривались вполголоса. Один зевнул, перекрестил рот. Другой вытянул ноги, привалился к мешку. Горислав сидел поодаль. Голову запрокинул о ствол сосны.

Дружинник без шлема — рыжий, конопатый. Волосы кудрявые, короткие, торчали в стороны. Борода рыжая, редкая, клочьями. Нос широкий, облупленный от солнца. Глаза светлые, водянистые. Плечи широкие, руки как кувалды. Выпил воды из бурдюка, вытер рот. Посмотрел на меня. Пальцем показал.

— Слушайте, да не он это! — глянул на десятника. — Князь сказал, ему доложили, что тот как дуб широк и как дом ростом. Богатырь. А этот… пахарь. Хоть и выглядит странно.

— Помолчи. Убил всё равно он, — ответил Горислав.

— Дак если они девку насиловали и удавили, то поделом им так. Я бы и сам их вырезал! — добавил рыжий.

— Ты что языком своим чешешь, дурень! — Горислав встал. — Права нет ни у кого самосуд делать.

— Ты как со мной говоришь! — Рыжий вскочил, сплюнул. — Ты сопляк. Какой я тебе дурень? Я с погаными бился, пока ты за бумагами сидел! Выслуживался там!

— Митька, придержи язык свой, — кинул ему грузный.

Десятник багровел. Свёл брови.

— Не лезь ты! Князь нам сказал богатыря достать, который дружины ломает пополам, головы откусывает. А этот… — рыжий ткнул в меня рукой, — этого я сразу понял: не тот! А мы приволокём князю сейчас, этот лизоблюд скажет, мол, поймали богатыря, а то чудище опять кого-то раздавит в чаще!

— Ты своё место знай, Митька, — сказал Горислав. — Не то будешь в патруль в тот лес ходить.

— Буду! Ты думаешь, что я испугался?! — Рыжий подошёл ближе. — То чудище моего брата раздавило! И это уж точно не этот двулицый мужик. А ты придёшь и скажешь Мстиславу: вот, привёл, какой я хороший, какой я служивый!

— Хватит! — Горислав поднял руку. Губы сцепил. — Поднимаемся. Привал окончен.

— Десятник, мы не доели, — рявкнул грузный.

Горислав сел на коня. Сбрую рванул резко.

— По дороге жрать будете!

Утром вышли к Велижу.

Город стоял на холме, над рекой. Стены дубовые, высокие, в два обхвата. По углам — башни, крытые тёсом, с бойницами. Над воротами — надвратная церковь, купол деревянный, крытый лемехом, крест блестел на солнце. Ворота обиты железом, створки открыты. У входа — стража, четверо, в кольчугах, при копьях.

За стенами — теснота. Дымы из труб поднимались десятками. Купола церквей серебрились над городом. Посад раскинулся и за стенами: избы, огороды, кузни, амбары. Дальше — пристань. Река широкая, серая, в утренней дымке. У причалов — струги, ладьи, дощаники.

Пахло дымом, рекой и свежим хлебом. Стучали топоры, лаяли собаки, кричали петухи. Телеги скрипели по дороге, везли сено, горшки, рыбу. У ворот толпился люд — купцы, селяне. Стража проверяла возы, ругалась, пропускала.