Чужъ

— Ты чуть не убил меня! — Добромир упал на землю.

— Убью. Будь готов.

— Что?!

Стекло брызнуло в дребезги. Тварь выскочила из разбитого окна — узкая дыра, осколки шкрябали её тело. Кожа рвалась, кровь капала на землю. Одна конечность прижата к туловищу. Рычала. Побежала на меня на трёх длинных ногах.

Я побежал навстречу. Упал на колени, покатился. Пасть щёлкнула над головой. Серп вставил вверх — конец зацепился за кожу и рванул её, разрезая рёбра. Дыра зияла. Часть внутренностей торчала кучей, но не вываливалась.

Лихо завопило. Ноги подкосились, врезалось в стену дома. Доски вонзились в белую кожу. Из живота торчало тело — свежёванное, скользкое. Рука свисала замертво через дыру в брюхе. Добромир сгорбился — рвота вышла слизью наружу.

Лихо упёрлось ногами в землю, голову в осколок стекла. Отталкиваясь, пихало тело в окно. Я бросился к нему, занёс серп над головой, целясь в шею. Не успел. Половина тела ушла в окно. Я рубанул по ноге. Отрезал. Тварь исчезла в стекле. Нога дрыгалась в пыли, как живая.

— Почему ты не дрожишь?! Почему ты не умираешь?! Как ты можешь биться со мной?! — Голос будто из сотни глоток. Налетел с ветром, с пылью, со звоном осколков.

Добромир задрожал. Прикрыл уши руками, вжал голову в плечи.

— Добромир. — Я встал, вытер кровь серпа о траву у стены. — Оно ранено. Я убью тебя — и всё это кончится.

Пошёл к нему. Он смотрел на меня. Глаза в слезах, лицо красное. Щёки надувал, часто дышал.

Стена напротив разорвалась. Конечность как хлыст — длинная, плотная — врезалась мне в бок. Я влетел в дом через разбитую дыру. Прокатился по полу. Под руками осколки, пыль, битые тарелки, дырявая скатерть, ножка от стола. Поднялся, встал на колено. Поднял голову.

Вокруг — пять зеркал. Стояли у стен, большие, в деревянных рамках. В каждом — моё отражение. Оно поплыло.

Отражение исчезло. Мои руки задрожали. Пять зеркал застыли.

В стекле — ночь. Колосья на ветру под лунным светом. Волнами ходили — туда, сюда. Свечи стояли вокруг уложенных ростков — десятки огоньков, дрожащих.

В груди выскакивало. Дыхание перехватило.

«Что это? Почему руки немеют… что с моей головой. Откуда это. Почему в висках стучит. Что это там, в зеркале».

Факелы за высокими колосьями приближались. Разошлись в стороны. Толпа, деревенские. Окружили свечи, расступились. Шапки поснимали. Женщина с младенцем на руках. Стояла в платье, закрыв лицо. Смотрела на малыша, пальцем игралась у его глаз. Улыбалась.

«Что это такое. Откуда это».

Губы затряслись. Тело вспотело. Одежда прилипла, пропиталась холодным потом.

Мужчина подошёл следом. Высокий, плечистый. Кафтан тёмно-синего сукна, расшитый серебряной нитью по вороту. Пояс кожаный, с золочёной пряжкой. Сапоги, голенища выше колен. Борода густая, тёмно-русая, расчёсана на две стороны. Глаза светлые.

Взял младенца из рук женщины. Та поцеловала малыша в щёку. Руки скрестила на груди. Улыбалась. Горько улыбалась.

Мужчина подошёл к свечам. Опустил младенца на землю, между огоньками. Колосья сомкнулись над ним.

«Мама. Папа. Зачем меня? Почему? Зачем меня туда положили…»

Слёзы закатывали взгляд. В затылок дышало что-то — жаром, смрадом. Голова не поворачивалась. Руки в оцепенении. Даже дышать забывал. Грудь застыла. Воздух застрял в горле.

Толпа запела. Свечи вспыхнули выше. Колосья занялись огнём. Женщина всё улыбалась. Мужчина стоял, опустив голову. А младенец лежал в огне, закричал. Огонь стал алым.

Над плечом показалась голова Лиха. Зубы скалились, язык длинный, серый, ходил по моей шее — жгучий след, как крапива. Я не мог отвести глаз. Застыл как камень.

«Боже. Господи. Оно тут, над ухом. Я не хочу умереть. Пожалуйста. Мама. Папа. Почему оставили меня?»

Колосья в зеркалах забились. Ветер поднимал одежду толпе, шапки срывал, уносил в темноту. Мужчина с бородой повернулся к остальным, махнул рукой. Все стали уходить. Он показал — прочь. Мать бросила взгляд через плечо. И ушла.

Отец подошёл, наклонился над малышом. Прикрыл грудь пелёнкой. Ручки бились, ножки вверх, тёрлись друг о друга. Плакал. Отец ушёл следом.

Я лежал один.

«За что? За что? За что?»

Ветер в отражении стих. Из колосьев вышла рука. Длинная, чёрная, пальцы вытянутые, когтистые. Оперлась о землю, как животное. Потянула тело. Отражение мутнело. Лихо убрало язык. Смотрело в зеркало.

Силуэт тёмный, как ночь. Тело длинное, ползло медленно к младенцу. На четвереньках. Нависло надо ним. Голова — что-то напоминающее голову — склонилась над головкой малыша. Ручки и ножки младенца застыли на весу.

«Что ты такое… Зачем вы все… забрали у меня… Я не хочу жить таким».

Дребезги. Зеркало разлетелось. За ним второе, третье. Камни, топор — всё летело в стёкла. Образы исчезли. Лихо обернулось.

Добромир стоял в проёме, держал горсть камней. Дрожал.

— Лукьян! Убей его!

Тварь повернулась ко мне. Серп вошёл ей в горло. Застрял. Она раскрыла пасть, визжала как стадо свиней. Я придавил ногой шею, рванул оружие на себя. Голова покатилась по полу.

Огромное тело лежало на полу дома, занимая всю комнату. Стёкла выбиты. Я стоял над Лихом. Посмотрел в осколки. Потом на Добромира. Изо рта у него текла струйка крови.

Я положил пальцы на своё запястье. Сердце билось ровно. Мотнул головой.

— Добромир, пока ты жив…

— Лукьян. — Он опёрся о проём двери. Дом разрушен, расколот пополам. Поднял кафтан. Под рёбрами, слева, торчал нож. Его ноги подкосились. Упал на пол. Дрожал. Губы бледные, круги под глазами впалые.

Я подошёл, стекло трещало под ногами, присел рядом. Положил руку ему на шею. Глухо.

— Ты сам.

Он не ответил. Лежал в проёме, глаза смотрели в небо через прореху в крыше. Посветлело.

Я вышел во двор. Дождь кончился. Трупы лежали у домов. Кожа спуталась со скелетом — высохшая, как пергамент, обтягивала кости. Рты раскрыты. Глазницы пусты. Пальцы скрючены, вцепились в землю. Кто лежал ничком, кто на боку, кто скорчившись, обхватив колени. У многих не было стоп.

Дома гнилые. Брёвна почернели, поросли мхом — зелёным, бурым. Крыши провалились, стропила торчали рёбрами в небо. У некоторых стен не было — только остов. Окна без стёкол, пустые проёмы. Плетни завалились, крапива в рост человека поднялась у порогов.

Во дворах — тела. Людские и собачьи. Псы лежали у будок, высохшие, шерсть клочьями. В сарае — груда костей. Сложены друг на друге. Черепа отдельно, рёбра отдельно, руки и ноги в общую кучу. Старые, в пыли.