Страница 68 из 70
Келлер описывал рыжую советскую стрелка, ранее считавшуюся неопытной. За несколько дней она раскрыла наблюдательный пункт на мельнице, сорвала работу агента, распознала несколько ложных позиций, начала обучать напарницу и проявила методы, не соответствующие известной биографии Лидии Ветровой. Немец предполагал, что женщина прошла скрытую подготовку или была заменена другим агентом.
— Он тоже не понял, кто я, — сказала Александра.
— Но успел сообщить часть данных на свою сторону.
— Когда?
— Последнее донесение ушло до лесопилки. Возможно, через полевой кабель или связного. Мы нашли отметку об отправке.
— Значит, там знают лицо.
— Словесное описание.
— Рыжая, веснушки, след на шее.
— И работа в паре.
Александра сложила лист.
— Они будут искать.
— Вероятно.
— Вы всё равно оставляете меня снайпером?
— Это решение командования, не моё.
— Но возражать не стали.
Савельев посмотрел на неё.
— Если противник уже считает вас опасной, прятать в канцелярии бессмысленно. Там вы только найдёте новый способ вмешаться в расследование.
— Разумный вывод.
— Не обольщайтесь. При первом необъяснимом поступке снова поговорим.
— Надеюсь, без подброшенной кальки.
— Я тоже.
Он встал.
— Вы свободны, Ветрова.
Слова прозвучали почти буднично.
Александра осталась сидеть. За последнюю неделю свобода успела стать настолько непривычным понятием, что требовала пояснения.
— Могу выйти одна?
— Можете.
— В штаб?
— Если у вас есть служебная необходимость.
— К Громову?
Савельев поднял бровь.
— Он в помещении фельдшера. Это не штабная необходимость.
— Тогда личная.
— Она тоже не запрещена.
Он открыл дверь.
Караульного снаружи действительно не было.
Громов лежал у окна в небольшой комнате, которую временно отвели раненым командирам. Ногу держал вытянутой на сложенном одеяле. Рядом стояли костыль, кружка и папка с донесениями. Фельдшер запретил капитану работать, поэтому Громов читал бумаги, делая вид, что это не работа.
— Вам разрешили вставать? — спросила Александра, входя.
— Мне разрешили сидеть.
— А папку?
— Её принесли без разрешения.
— Очень самостоятельная папка.
Громов отложил документы.
— Савельев сообщил?
— Обвинение снято. Наблюдение остаётся.
— Ожидаемо.
— Временно прикрепляют к вашему взводу.
— Не к моему. Взвод пешей разведки подчиняется командиру взвода. Я отвечаю за задачи и использование наблюдателей.
— Значит, всё равно будете мешать мне делать глупости.
— По возможности.
Александра села на стул. Несколько секунд они молчали.
Громов первым отвёл взгляд.
— Когда нашли кальку, я не был уверен в вашей невиновности.
— Знаю.
— Не только публично. На самом деле.
— Тоже знаю.
— Документ находился в халате. Вы уже один раз скрыли сведения и нарушили приказ. Крылова могла помогать вам, не понимая. Версия была возможной.
Александра смотрела на его лицо. Он не просил прощения и не пытался украсить сомнение необходимостью. Просто говорил правду, потому что между ними уже существовало достаточно доверия, чтобы не заменять её красивыми словами.
— Командир, который верит без доказательств, может погубить больше людей, чем командир, который сомневается, — ответила она.
Громов поднял глаза.
— Вы действительно так думаете?
— Да.
— Но злились.
— Это не противоречит.
— У вас многое не противоречит.
— Я взрослая женщина.
— Вам двадцать пять.
— Телу.
Он замолчал.
Разговор подходил к вопросу, который Громов задавал уже несколько раз и всегда получал только часть ответа.
— Кем вы были до сторожки? — спросил он.
Александра посмотрела в окно. Во дворе связные тянули новый кабель, санитарка несла ведро, двое бойцов спорили возле разбитых саней. Мир 1941 года продолжал существовать независимо от её объяснений. Он не исчезал, если назвать правильную дату, и не становился понятнее, если рассказать о телефонах, автомобилях и тире.
— Я была старше тебя, — сказала она. — Намного старше Лидии. И жила в мире, где эта война давно закончилась.
— Вы уже говорили.
— Тогда ты решил, что это образ.
— А сейчас?
— Сейчас я говорю почти правду.
Громов долго смотрел на неё.
— Война закончилась нашей победой?
— Да.
— Когда?
Она могла назвать май сорок пятого. Сказать о Берлине, капитуляции и цене, которую они ещё не знали. Но точное знание будущего было оружием опаснее кальки. Александра пока не понимала, как одно слово изменит решения людей и сколько жизней спасёт или погубит.
— Не скоро, — ответила она. — И слишком дорого.
Громов не потребовал дату.
— У меня будет много вопросов.
— У Савельева тоже.
— Я спрашиваю не как Особый отдел.
— Поэтому отвечу, когда пойму, что имею право.
— Право на что?
Александра посмотрела на руки Лидии.
— Жить дальше вместо неё.
Громов хотел что-то сказать, но дверь открылась. Фельдшер вошёл с перевязочным материалом.
— Ветрова, чего сидишь?
— Разговариваю.
— Ему покой нужен.
— Он читает донесения.
— Донесения хотя бы не заставляют сердце биться быстрее.
Громов нахмурился.
— Товарищ фельдшер.
— Что? Пульс у тебя после её прихода чаще. Медицинский факт.
Александра поднялась.
— Зайду позже.
— Через два часа, — приказал фельдшер. — И не заставляй его ходить.
— Это он сам.
— Значит, не разрешай.
Громов посмотрел на неё.
— Уже получила командование.
— Над одним раненым.
— Опасное начало.
Через три дня капитан впервые вышел во двор с костылём. Хромал, раздражался и пытался убедить всех, что способен сопровождать разведывательную группу хотя бы до заставы. Фельдшер пригрозил привязать его к кровати ремнями, после чего Громов заявил, что подобные методы уже плохо действуют на людей рядом с Ветровой.