Страница 39 из 54
— Мы же пополам делим имущество? — хмыкаю. — Ну вот, Максим на моей половине кухни. Обещаю, на твою — ни шагу.
Эти слова вызывают у моего мужа свирепую ярость. Даже кулаки сжимаются. Но короткое покашливание Игнатьева, и Дима опять пытается осыпать нас яростными взглядами, держась от «врага» на безопасном расстоянии. Помнит, видимо, чем кончилась последняя стычка — и реванш брать не намерен.
— Лена, он тебя обидел? — Максим осматривает кухню, разбитую чашку, меня с ножницами наперевес. — Ты в порядке?
В его голове сложилась явно не совсем верная картинка. Он загораживает меня своим телом. Встает между мной и почти бывшим мужем.
— Всё нормально, — киваю. — Не переживай. Мы немного поскандалили, но обошлось без рукоприкладства.
— Ой, как мило, ща стошнит, — подает голос Дима. — Какой он у тебя заботливый. А как заливала красиво, что не спишь с начальником! — пытается уколоть меня. — У самой-то рыльце в пушку, но виноват почему-то только я. Каково тебе носить белое пальто, а, Ленок?
Дима скидывает с себя штору, показательно топчет её кроссовкой.
— Мой начальник от меня хотя бы не забеременел.
Не вижу смысла вдаваться в подробности наших отношений и в чем-то оправдываться. Перед кем? Перед Димасиком, который умеет только ныть и угрожать, причем по очереди?
Максим изгибает бровь в шуточном недоумении, всем своим видом показывая, что и не планировал от кого-либо беременеть в принципе. Мой неудавшийся супруг только скрежещет зубами на мое высказывание.
— Вы уже поговорили или мне лучше уйти? — спрашивает Игнатьев, обращаясь исключительно ко мне.
— Оставайся. Мы обсудили всё, что могли. Дима, я тебя очень прошу: дай мне собрать мои вещи и уехать отсюда.
— Лена, ты совершаешь ошибку.
— Что ж, раз в семь лет можно и ошибиться.
Не сразу, но муж покидает кухню, пройдясь по шторе с особым остервенением. Будто кусок ткани в чем-то провинился.
— Ты не получишь развод, — ещё раз угрожает напоследок.
Но вскоре дверь хлопает, и мы остаемся вдвоем с Игнатьевым. Я начинаю хохотать. Падаю за кухонный стол и утираю салфеткой слезы от смеха.
— Ты в порядке? — ещё раз повторяет Максим, нависнув надо мной.
Пальцы его берут меня за подбородок. Пристально осматривает, словно ожидает увидеть синяки или кровоподтеки. Не отпускает, и я плавлюсь от тепла его рук.
— Да, всё отлично. Ты просто не представляешь, как вовремя появился! Кстати..
Немой вопрос отражается на моем лице.
А почему ты, собственно, появился? Даже номера квартиры не знаешь.
— Только не смейся. Я хотел тебя спасти, — стыдливо признается Игнатьев. — Увидел, как твой муженек входит в подъезд. Пытался до тебя дозвониться, а ты трубку не берешь. Думаю, вдруг что случилось?
— Наверное, я телефон в комнате оставила, — шарю себя по карманам. — Он на беззвучном режиме, а я в ванной собиралась. А дальше что было?
Лукаво улыбаюсь.
Мне нравится слушать его историю. Нравится ощущать себя той, которую готовы защитить от злого бывшего мужа.
Только вот мой муж не злой, а просто дурной.
— Я этаж не помню, стал вглядываться в окна. Не знаю, интуитивно как-то. Потом вижу, что ты штору роняешь. В моей голове всё прекрасно сложилось: он тебя бьет, ты хватаешься за занавески в попытке защититься.
Ну-у-у, почти.
— У меня тормоза в этот момент отказали, — смущается всё сильнее, я даже вижу, как краснеет шея; не думала, что сурового Максима Витальевича можно чем-то сконфузить. — Я входную дверь так на себя дернул, что она без магнитного ключа открылась. Ну и вот. Прибежал на этаж. Нашел приоткрытую дверь. Лен, я бы его прибил, если бы он что-то с тобой сделал.
Я не выдерживаю и вскакиваю, начинаю его целовать. Получается немного неловко. Игнатьев даже не сразу понимает всю глубину моего порыва. Но во мне столько эмоций — светлых, радостных, — столько восхищения и счастья, что не могу удержать себя в руках. Мне хочется прижаться к нему. Коснуться. Смеяться в полный голос и целовать, целовать, целовать.
Откуда он в моей жизни вообще появился, весь идеальный, правильный? Как будто ожившая фантазия. Я таких мужчин никогда ещё не видела. Даже не подозревала, что они существуют!
Неправильно целовать нового своего мужчину в квартире, принадлежащей старому. Что называется, занавеска ещё не остыла после того, как по ней ходил Дима, а я уже и думать о нем забыла. Но почему меня должно это хоть как-то волновать?
Я делюсь с Игнатьевым тем, что случилось по-настоящему, и он краснеет всё сильнее. Кажется, кое-кто не привык ошибаться и поступать импульсивно, а тут кинулся в бой — только воевать было не за кого. Я и сама раздобыла себе ножницы.
Но! Это ведь не отменяет того факта, что поступок рыцарский? Не отменяет, конечно же.
Мне безумно приятно.
Вместе мы упаковываем последние коробки, заматываем их скотчем. Получается слаженно и весело. Максим начинает таскать вещи в машину. Я прощаюсь с квартирой и обещаю, что обязательно найду для неё лучшего хозяина.
Потом мы заносим вещи в новую студию. Не уверена, что они вообще здесь поместятся. Места катастрофически мало. Но мне это нравится. Ничего лишнего. Только самое необходимое.
А главное — свобода!
Игнатьев выстраивает стены из коробок, и я даже не пытаюсь их сразу распаковать — лучше займусь этим позднее, когда Максим уйдет. Не хочу тратить наше время на раскладку трусов с носками по полочкам.
— Всё, эта последняя, — в какой-то момент объявляет мой личный грузчик-начальник.
Он не запыхался, не выглядит уставшим.
— Спасибо тебе большое. Может, останешься на чашку чая? — улыбаюсь Максиму. — Только вот какое дело: у меня нет ни чашек, ни чая.
В доказательство распахиваю пустой навесной ящик.
А-а-а, чайника, кажется, тоже нет.
— Ну, чашки мы распакуем, — Максим с деловым видом оглядывает бесконечные коробки. — А чай.. придется проявить оригинальность.
Правда, после того, как я оказываюсь в его жарких объятиях, а затем меня усаживают на столешницу, появляется смутное понимание: кажется, чай мы попьем очень нескоро..
Мы целуемся неистово, почти грубо. Если в первые разы больше пробовали друг друга, и нас только закручивал водоворот, то сейчас — мы в самом центре бурного потока. Без возможности выбраться. Пропитанные насквозь порочным ароматом страсти. Напряжение между нами достигает предела.
Назад дороги нет.
Только вперед.