Страница 42 из 81
Именно в этот момент я не смог сдержаться. Слова капитана о том, что с бандой «покончат разом», задели во мне что-то острое, колкое. Всплыли воспоминания: тёмная ночь в Зорене, тени, подбирающиеся к дому, ядовитые кинжалы, страх Ани, мамы и отца. И последующее, ещё более горькое знание, что те, кого поймали тогда, очень быстро оказались на свободе: Тишина, Игла, да и этот Крот.
Я всё ещё боялся нарушить тактику молчания и иерархию, но тихий внутренний гнев и желание, чтобы на этот раз всё было по-другому, пересилили осторожность. Я не стал вскакивать, не повысил голос. Я просто отложил свою чашку на колени, посмотрел на капитана, стараясь, чтобы взгляд был не вызовом, а скорее просьбой о внимании, и сказал, максимально тактично подбирая слова:
— Извините, что вмешиваюсь… капитан. Но… люди под псевдонимами Тишина, Игла и тот самый Крот… они ведь уже были арестованы некоторое время назад. Они напали на мою семью в Зорене. Их взяли под стражу ополченцы и стражники Зорени, а после конвоировали аж до Аргониса.
Я сделал маленькую паузу, давая этим словам проникнуть ему в сознание.
— Однако, каким-то образом, они очень быстро оказались на свободе. Достаточно быстро, чтобы снова собраться и прийти вооруженными уже сюда.
В комнате повисло новое, гнетущее безмолвие. Все трое повернули головы ко мне. Взгляд Скалза стал оценивающим и заинтересованным. Элиас смотрел с тихим сочувствием и пониманием. Но взгляд капитана Дорна… его взгляд изменился сильнее всего. Сначала в нём промелькнуло крайнее, почти детское удивление. Потом — мгновенная, холодная, как зимний ветер, вспышка ярости. Но ярость тут же сменилась чем-то другим — глубоким, тяжёлым разочарованием, смешанным с горькой стыдливостью. Искренность этой эмоциональной смены была такой очевидной, что в ней невозможно было усомниться.
Он не стал отнекиваться, не стал говорить «это невозможно» или «вы что-то путаете». Он просто опустил глаза на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Потом поднял их на меня. И в его глазах уже не было ни гнева, ни удивления. Было лишь усталое, суровое раскаяние человека, который слишком хорошо знает систему, которой служит.
— Вот как… — произнёс он тихо, почти шёпотом, и это слово повисло в воздухе, тяжёлое, как свинец, он глубоко вздохнул. — Да… Да, увы. Даже в рядах королевских стражников, под моим собственным началом, полно людей, которые позорят наш мундир, наше дело и нашу клятву. Корысть, взяточничество, связи с подонками вроде Корвина…
Он с силой выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из себя горечь. Потом он склонил голову и торс в мою сторону. Настоящий, пусть и небольшой, поклон.
— Я приношу свои глубочайшие извинения перед тобой и твоей семьёй, юноша. За то, что слуги закона оказались не лучше тех, с кем они должны бороться. И даю тебе слово офицера королевской стражи, — его голос окреп, в нём зазвучала сталь, — на этот раз я лично прослежу за всем процессом. От камеры предварительного заключения до суда и плахи, если до неё дойдёт. Ни одна монета, ни одна угроза, ни одно покровительство не сработают. Правосудие будет совершено. Я обещаю.
Он выпрямился, но его осанка теперь говорила не просто о военной выучке, а о железной решимости.
Я замер, поражённый. Это было неожиданно. Я готовился к отговоркам, к скепсису, к тому, что меня, мальчишку, просто проигнорируют или вежливо попросят не выдумывать. Но не к этому. Не к публичному, пусть и перед небольшим кругом лиц, извинению и клятве человека, облечённого немалой властью. Это был совсем другой тип взрослого: не ворчливый и занятой, как Скалз, не погружённый в свои теории Элиас, и не хитрый делец, как Василий. Это был прямолинейный, принципиальный солдат, который, судя по всему, действительно болел за своё дело и считал позором любое пятно на репутации своих подчинённых. Это сбивало с толку. Его манера держаться, его прямота, его готовность признать чужую правду и взять ответственность — всё это казалось немыслимым для человека, который, судя по седине на висках и сетке морщин, уже переступил порог сорока, а то и сорока пяти лет. Он вёл себя… прямо. Без уверток. Без надменности. Это было и восхитительно, и немного пугающе. Такие люди, если они не играли роль, были либо самым надёжным союзником, либо самым опасным врагом. Судя по тому, как он смотрел теперь (твёрдым, обещающим взглядом), союзником.