Страница 16 из 81
Глава 7 За работу! V
Сон пришёл из того места, где хранились обрывки другой жизни. Не картинками, а ощущениями: гулкая тишина пустого помещения с белыми стенами, мерцание экрана в темноте, вкус остывшего кофе и тяжёлое, липкое чувство упущенного времени, когда цифры на часах бежали вперёд, а дела стояли на месте. Это было не страшно, а тоскливо-неприятно, как ноющая старая травма. Я проснулся от него не рывком, а плавно, будто всплывая из густой, тёмной воды на поверхность. В глазах еще стояли отзвуки того искусственного света, но их быстро вытеснила знакомая темнота моей комнаты на хуторе.
Воздух в помещении был прохладным, с лёгким запахом свежего дерева, воска и чего-то мягкого, звериного. Еще было очень рано, я лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и тишине дома. Потом медленно приводнялся и повернул голову.
В углу комнаты, там, где днём я видел примятое овчинное одеяло, теперь лежал тёмный милый комок. Он едва выделялся на фоне ранней утренней тьмы. Но приглядевшись, я различил плавную линию спины и размеренное движение — дыхание. Фелид, она спала: её уши, обычно навострённые и подвижные, были расслаблены и прижаты к голове, хвост — обёрнут вокруг тела. Она спала крепко, безмятежно, и это зрелище вызывало странное чувство: нечто среднее между умилением и осторожностью.
Я начал двигаться с раздутой медленностью, как сапёр, что идет по минному полю. Каждое движение было продумано: сначала я плавно откинул одеяло, задержав дыхание, когда шерсть проскребла по грубой льняной простыне. Потом поставил босые ноги на прохладные половицы. Поднялся, пол тут скрипнул под моим весом: один тихий, предательский звук. Я замер, комок в углу не дрогнул.
Мои пожитки — чистая рубаха, штаны, пояс, ботинки — лежали на табурете у кровати. Я взял их аккуратно, без лишних движений. Всё это время я краем глаза следил за тёмным углом: кэтфолк оставалась неподвижной.
Последним я взял полотенце и кусок серого, пахнущего дёгтем мыла, заготовленным для утренних процедур заранее. Теперь предстояло самое сложное — пересечь комнату и открыть дверь. Я ступал, стараясь переносить вес на носки. До порога оставалось три шага. Два. Один.
Осторожно нажал на дверную скобу и открыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть. Еще шаг, и тогда подошва моей ноги легла на ту самую доску у самого косяка — ту, что не скрипела вчера, но, видимо, за ночь, подсохнув или сдвинувшись, решила иначе. Раздался резкий, громкий в тишине, скрежещущий звук.
Я застыл на месте, затем медленно повернул голову.
В углу что-то изменилось. Тёмный комок распался. Теперь там сидело существо: небольшое, худенькое, два огромных, круглых глаза, светящихся в полутьме жёлто-янтарным, как у совы, смотрели прямо на меня. Ни страха, ни агрессии — чистая, животная настороженность и абсолютная неподвижность. Её уши, чёрные и заострённые, торчали вверх, напряжённо ловя каждый звук. Шерсть, казалось, слегка взъерошилась. Она не моргала, не издавала ни звука: просто сидела и смотрела.
Я какое-то мгновение тоже не двигался, встретившись с ней взглядом. Затем, очень медленно, уголки моих губ потянулись вверх в лёгкую спокойную улыбку. Не широкую, не пугающую. Элементарный знак — «всё в порядке» и «доброе утро». Я не сказал ни слова: просто вышел в коридор, мягко слегка прикрыв дверь за собой.
В прихожей было ещё темнее, только слабый отсвет от тлеющих углей в печи лежанке в гостиной едва обозначал контуры. Я прошёл через гостиную. У печи, на разостланной прямо на полу плотной ткани, лежала массивная фигура Гракха. Он спал, свернувшись калачиком, его спина с гребнем была обращена к теплу очага, хвост обвивал тело. Дышал он тяжело и ровно с тихим сипением. Сергея на его привычном месте у окна не было: видимо, он уже вышел на свой утренний обход участка.
Я вышел на крыльцо. Воздух обжёг лёгким, свежим холодом. Небо на востоке только-только начинало светлеть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чернильный цвет. Кристалл на каменном монолите в центре мира ещё лишь начал пробуждать свою силу, его свет был тусклым, багровым, практически не видимым из-за облаков и утреннего тумана от сюда. Я спустился по тропинке к речке.
Вода была ледяной, почти обжигающей. Я умылся, растёр лицо и шею, смывая остатки сна и тот неприятный осадок, что оставило воспоминание. Мыло с резким запахом дёгтя и золы вспенилось в ладонях. На противоположном берегу, в камышах, было тихо: никаких теней, никаких светящихся глаз, только предрассветная тишина, нарушаемая редкими криками ночных птиц.
Когда я вернулся к дому, из трубы уже валил ровный, густой дым — Аня растопила печь. На крыльце я столкнулся с ней: она выходила из дома, заспанная, с непокрытой головой, в простой рабочей одежде.
— Доброе утро, — улыбнулась она, её голос был хрипловатым от сна.
— Доброе, — кивнул я в ответ, отряхивая полотенце.
Она потянулась, глядя на светлеющее небо, и направилась к колодцу, видимо, за водой для каши. Я же зашёл обратно в дом, чтобы оставить полотенце и переодеться в рабочую одежду для мастерской.
Дверь в мою комнату была приоткрыта чутка сильнее. Я заглянул внутрь: угол, где ещё час назад спал чёрный комочек, был пуст. Овчинное одеяло лежало на своём месте, на нём осталась едва заметная вмятина, форма небольшого тела и пара чёрных шерстинок, прилипших к грубой шерсти. Фелид исчезла так же тихо, как и появилась.
Я вздохнул, сел на кровать и достал себе небольшую, потрёпанную книгу. «Течения и вихри: введение в манипуляцию воздушными потоками» — трактат, который Элиас дал мне в прошлый визит. Книга о движении, о давлении, о невидимой силе, что может резать камень, поднимать валуны или разносить в пыль целые башни. Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Слушающий Штиль», рассуждал о магии ветра не как о призыве стихии, а как о точной настройке существующих потоков, о резонансе, о создании зон низкого и высокого давления чистой силой воли. Это было ближе к физике, чем к мистике, и оттого ещё более ценным.
Я погрузился в чтение, перелистывая страницы с лёгким шуршанием. Последние главы говорили о практическом применении, к примеру: отвести дым от рабочего места; как создать локальный вихрь для очистки воздуха. Мысли автора переплетались с моими собственными догадками. Где-то через полчаса, а может, и час, когда первые лучи утреннего «солнца» уже заглядывали в окно и золотили страницы, я перевернул последний лист. В уме осталась лёгкая каша из диаграмм, философских и религиозных потоков текста и дерзких гипотез, которую предстояло переварить и осмыслить позже.