Страница 69 из 370
XII
– Ну, Бурсанька, заказывай обед! – крикнула весело Ольга. – Корми нас на славу!
– Да уж останетесь довольны! На радостях даже и шипучего можно! Уж кутить так кутить!
И Барсуков, больше всего на свете любивший вкусно поесть и выпить, особенно в компании, тут же поймал пробегавшего по коридору человека и принялся, презрительно отвергнув его меню, заказывать свое собственное, и делал это с таким смаком и вкусом, что всем невольно захотелось есть, и даже сам равнодушный и тупой на вид татарин приятно улыбался.
– А давно мы с вами, Яков Дементьевич, не видались! – сказал Чемезов старику, снова возвращаясь вместе со всеми из передней в комнату.
– Да, давненько! Полгодика, должно быть, будет; что с вами поделаешь, все вы таковы: с глаз долой и из сердца вон!
– Оставайтесь у нас обедать! – ласково сказала Ольга, подходя к Чемезову и беря от него шляпу.
Чемезов привык обедать или в клубе, или у сестры, и, раз привыкнув к заведенному порядку, который постепенно, незаметно для него самого, становился его второй натурой, не любил отступать от него даже в мелочах; но при виде Якова Дементьевича и Ольги, стоявшей рядом с ним, на него опять пахнуло такой хорошей стариной, что ему самому захотелось остаться тут вместе с ними, и к полному удовольствию Ольги он невольно отдал ей свою шляпу и согласился.
– А знаете что, – воскликнула вдруг Милочка, сбрасывая с себя ротонду, – я тоже с вами останусь!
– Ну вот умница! – обрадовался Барсуков, покончивший наконец свои объяснения с татарином. – Что хорошо, то всегда хорошо, и нам веселее, да и тебе не скучно будет.
И от удовольствия, что она осталась и их будет еще больше, он даже сам, кряхтя и охая, стянул с ее хорошеньких ножек теплые галоши, видимо, считая это огромной жертвой для себя и большой наградой для нее. Барсуков был только не особенно доволен тем, что Ольга оставила обедать Чемезова. Обыкновенно он легко и скоро сходился и даже дружился с людьми и редко стеснялся с посторонними, но Чемезов почему-то был ему неприятен и стеснял его. Он чувствовал, что это не их поля ягода и что тот, в свою очередь, глядит на них всех несколько свысока и недоброжелательно, как ему казалось, а Барсуков, как любимец публики, привык, чтобы его везде любили и ласкали. Чемезов слегка раздражал его, и он нарочно, чтобы показать ему, что он ничуть не желает сдерживать себя для него и обращать на него внимание, принимал на себя еще более бесцеремонный тон. С приходом Якова Дементьевича все оживились и заговорили разом, перебивая друг друга, а Барсуков даже принялся собственноручно накрывать стол, выдвинув его предварительно на середину комнаты.
Дамы увлеклись его затеей и помогали ему, но делали это так неудачно и неумело, что только мешали ему, и он бесцеремонно гнал их прочь. Милочка совсем вошла в роль хорошенькой субретки и, повязав себе вместо передника какой-то белый шелковый платок, засучила свои нарядные рукава, обнажившие ее прекрасные, словно выточенные из слоновой кости, руки, и бегала, смеясь и дурачась, вокруг стола с тарелками и ножами, поминутно падавшими у нее из рук.
Яков Дементьевич и Чемезов с улыбкой смотрели на их возню, и Чемезову было как-то и странно, и забавно видеть себя в этом обществе, которое и интересовало, и коробило его в то же время своими выходками.
– А что, Юрий Николаевич, не помочь ли и нам им? Без нас-то у них дело, кажись, не сладится? – сказал Яков Дементьевич, невольно развеселившийся от звонкого хохота Милочки и комического неудовольствия Барсукова.
И, поднявшись с кресла, он тоже нацепил на себя салфетку и, отобрав от Милочки ножи и вилки, принялся с серьезным видом, но дурачась, наперегонки с ней, помогать Барсукову в его затее.
Но кончилось тем, что Милочка-таки разбила, как и предсказывал ей Барсуков, все тарелки, разом уронив их, и это привело ее почему-то в такой восторг, что она тоже упала на пол и, подбирая их разбитые осколки, хохотала до слез.
– Ну, что я тебе говорил! – кричал Барсуков с полным торжеством и негодованием. – Уж сидела бы лучше, матушка, да гляделась бы себе в зеркало! А то тоже, стол вздумала накрывать! Ведь это не то что у вас там в балете ножками дрыгать!
Но Милочка только сильнее заливалась хохотом и кричала, почти задыхаясь, что она умрет от смеха, если Барсуков не перестанет так браниться. Ольга звала на помощь какую-то Настю, вероятно свою горничную, но та где-то пропала и явилась только на десятый зов своей барыни, и когда наконец вошла, то, к удивлению Чемезова, вместо того чтобы подобрать черепки, вдруг остановилась на пороге, чем-то радостно пораженная.
– Матушка Пресвятая Богородица, да у нас Яков Дементьевич сидит! А я, дура, и не знала! – воскликнула она, нисколько, по-видимому, не смущаясь присутствием гостей и хозяев. Яков Дементьевич, увидев ее, тоже почему-то очень обрадовался и, поднявшись с пола, подошел к ней и, обняв, троекратно облобызал ее в обе щеки.
– Я, Настенька, я, матушка! – говорил он, ласково трепля ее по полному плечу. – Вот пришел на дочку поглядеть.
– А это-то что же? – спросила Настенька, указывая на битые тарелки.
– А это вот балетчица ваша натворить изволила, – сказал Барсуков, сердито расставляя по столу рюмки и стаканы.
– Ну что ж, – спокойно решила Настенька, – с них и взыскивать будем.
Настенька была полная, высокая женщина, лет за сорок, с умным приятным лицом, видимо, очень веселая, словоохотливая и добродушная, хотя и сильно себе на уме. Она живо подобрала все осколки в свой передник, тут же на ходу подняла и поставила к месту какие-то картонки и обчистила платье поднявшейся наконец с пола и успокоившейся Милочки.
– Запишите, мусью, на наш счет, – сказала Настенька, увидев входящего с подносом, уставленным разными закусками, татарина, и небрежно передала ему битые черепки.
И все, к полному удовольствию проголодавшегося Барсукова, уселись обедать.
Ольга посадила подле себя с одной стороны Якова Дементьевича, с другой Чемезова, а Милочка уселась напротив них и зеркала, рядом с Барсуковым, и перехватывала у него из рук пирожки и бутерброды, которые он приготовлял для себя.
Настенька осталась тут же и встала, сложив руки на своей полной груди, за стулом Милочки, где ей виднее было Якова Дементьевича, с которым они друг к другу, кажется, очень благоволили.
– Ну что ж, батюшка, – спросила она его, – когда ж к нам в Москву опять побываете?
– Да уж раньше весны не попасть, милая!