Артистка

VI

Антракт кончился, и все заторопились к своим местам. Когда Оленины и Чемезов вошли в ложу, занавес был уже поднят и то рассеянное снисхождение, с которым слушали водевиль, сменилось теперь сосредоточенным вниманием.

Чувствовалось, что все приготовились и ждут теперь того «настоящего», ради которого все они сюда явились и которое наконец сейчас должно было начаться. Самой Леонтьевой еще не было на сцене, но чрез несколько минут почувствовалось какое-то легкое движение в толпе и взгляды всех устремились на одну из боковых кулис, из которой она, очевидно, должна была выйти. Прошло еще несколько секунд, казавшихся страшно долгими в этом общем напряженном ожидании, и наконец Леонтьева вышла!

Вся зала разом дрогнула от взрыва рукоплесканий. Все приветствовало редкую, желанную гостью, и звуки аплодисментов сливались в один общий продолжительный гул.

Прошло несколько минут, прежде чем рукоплескания начали затихать; артистка, видимо, тронутая горячим приемом, подошла ближе к рампе, чтобы принять протягиваемый ей из оркестра лавровый венок, перевязанный белыми и пунцовыми лентами, и великолепный букет живых роз.

Но когда, взяв их, она снова с благодарной улыбкой обвела публику одним общим поклоном, крики и аплодисменты возобновились с удвоенною силой и прекратились только тогда, когда раздались первые звуки ее голоса.

Тогда разом все затихло и опять настала та напряженная тишина, которая предшествовала ее выходу.

И Чемезов, невольно подпавший под всеобщее настроение, тоже слушал Леонтьеву с каким-то странным, волнующимся чувством.

Когда вся зала так напряженно, нетерпеливо ждала ее, он вдруг почувствовал, что и он так же страстно и нетерпеливо ждет ее вместе со всеми, и когда она наконец вышла, то сердце его невольно дрогнуло и забилось точно так же, как в эту минуту оно забилось и у тысячи других людей, охваченных одним общим, стадным чувством.

Он так же, как и все, взволнованно аплодировал ей, бессознательно отрешившись от всего другого, что еще за минуту назад могло волновать и интересовать его. Но когда наконец все успокоилось и затихло, он вспомнил, что почти не рассмотрел ее, хотя все время смотрел на нее одну. Он даже не мог припомнить ее лица, а теперь она стояла в таком повороте к нему, что он мог видеть только ее высокую фигуру, облеченную во что-то длинное, черное и строгое по своей простоте; длинная, но черная вуаль, падавшая с ее затылка на шлейф, закрывала в эту минуту профиль ее.

И Чемезову это было досадно: хотелось скорее рассмотреть ее.

Ему как-то странно было думать, что эта величественно стоявшая пред ним женщина, которую только что так горячо приветствовал весь театр и каждому слову которой толпа внимала теперь чуть не с благоговением, – была та самая милая, простенькая Оленька Леонтьева, которую он помнил еще совсем молоденькой гимназисткой, в черном передничке и коричневом платьице, с детски-ясными, ласковыми глазами, поминутно, бывало, красневшую и сердившуюся то на него, то на брата, который все дразнил ее, и в довершение всего даже немного влюбленную в него тогда! Каждый жест ее теперь был пластичен и изящен, каждое движение осмысленно и законченно. Но лицо ее, когда она повернулась к Чемезову так, что он наконец рассмотрел его, – нравилось ему прежде больше. Теперь оно стало гораздо красивее и выразительнее; зато в нем исчезло то детски-милое, доверчивое выражение, которое так шло к ней и делало ее такой симпатичной, славной девочкой. Если бы он увидал ее не тут, в театре, а где-нибудь на улице, в толпе, он, вероятно, не узнал бы ее.

Он с любопытством вглядывался в артистку, ища в ней хоть каких-нибудь следов прошлого, и, почти не находя их, чувствовал почему-то досаду и разочарование. Но зато как образ Марии Стюарт она была безупречна, поражая верностью портрета. Все в ней было, по-видимому, строго обдумано и верно, начиная с самого лица, еще прекрасного, но на которое горе и страдания как бы наложили уже свою тяжелую руку. Фигура ее была стройна и красива, но плечи казались слегка точно согнувшимися под гнетом тяжелых страданий, преследовавших ее.

Но, несмотря на это, она была так величественна и изящна, что в каждом ее слове, взгляде и движении невольно чувствовалась королева – королева, хотя и развенчанная и унижаемая на каждом шагу, но все еще гордая сознанием своих прав, все еще не умеющая и не желающая отказаться от них, этих прав, дарованных ей самим рождением!

И в то же время невольно казалось, что в душе она остается главным образом не столько королевой, сколько все той же женщиной, увлекающейся и бесхарактерной, вспыльчивой и великодушной, какой была и в лучшие дни своего блеска и царствования. Ее движения и голос казались уже несколько утомленными и даже как будто апатичными, как то бывает у людей, уставших от непрерывного страдания и почти уже потерявших энергию для надежды и борьбы. Но когда оскорбления Борлейфа или Паулета уже слишком сильно задевали ее гордость, эта борьба и энергия опять воспламенялись в ней на мгновение, стан ее выпрямлялся, глаза гневно вспыхивали и голос звучал опять властно и повелительно, как бы напоминая дерзким, что они стоят пред королевой.

А Чемезову, при взгляде на нее, вдруг живо и ясно припомнились годы его первой молодости, университет, экзамены, товарищи, вся семья Леонтьевых и сам старик Леонтьев, которого обожала тогда вся Москва и особенно они, студенты.

Припомнилось, как они, бывало, человек по десяти – по пятнадцати, брали вскладчину ложу где-то под «раем» и забирались туда «всей оравой», как говорил Сергей Леонтьев, и как дурачились там и в то же время благоговели, страстно следя за каждым движением на сцене своих любимцев, а потом выбивались из сил, вызывая их и увлекаясь, как можно увлекаться только в благословенные двадцать лет.

На него точно пахнуло этим далеким молодым временем, и целый рой воспоминаний ожил и поднялся в душе его, будя в ней что-то заснувшее, но милое и грустное вместе с тем. Впервые с тех пор ему стало жаль и этих невозвратных, счастливых годов юности, и той жизни молодой, беспечной, ко всему отзывчивой, всем волновавшейся – не тем волнением, как теперь: тяжелым, подозрительным, почти болезненным, а всегда живым, горячим, увлекающимся. Жаль стало и тех увлечений, которые еще сегодня утром, не пробужденные еще в душе его, показались бы, быть может, ему самому смешными и наивными, но которые уже никогда не могли бы вернуться вновь.