Артистка

– Да у нашего Петра Георгиевича-то! Ведь он тоже на одной из дочерей его женат.

– Да что вы! – Чемезов этого не знал и даже не слышал никогда, и насколько знал Леонтьевых и Обухова, не понимал, как это могло случиться.

– Да на которой же? – спросил он с недоумением.

– На старшей, на Глафире!

Чемезов прекрасно помнил эту Глафиру, тогда высокую, видную девушку лет двадцати, но тем более это поражало его.

– И давно он женился?

– Да как вам сказать… лет десять, должно быть, уже будет, пожалуй!

– Ну, это уже после моего отъезда из Москвы, но странно, что я об этом никогда не слыхал даже!

– Э, батюшка, – сказал Илья Егорович, смеясь и лукаво подмигивая глазом, – они об этом не очень-то распространяться любят. Чины, знаете, уж больно разные: одна – генеральша, а другие – все актеры да актрисы, так одно к другому и не подходит как-то. Ну, на спектакле-то сегодня, вероятно, все-таки будут, этим они удостаивают; вот поглядите их – они, я вам доложу, прелюбопытные субъекты!

Чемезов засмеялся: ему вдруг живо представилась внушительная фигура Петра Георгиевича Обухова, с его физиономией настоящего действительного статского советника, и, с другой стороны, полуартистическая-полумещанская семья Леонтьевых, и брак их невольно показался ему таким нелепым и курьезным, что он тут же решил непременно как-нибудь при случае побывать у Обуховых, чтобы и на Глафиру посмотреть в ее теперешнем виде, да и об остальных Леонтьевых, воспоминание о которых вдруг ожило в нем, узнать от нее что-нибудь.

– Так генеральшей стала? – переспросил он смеясь.

– Как же, как же, и еще девяносто шестой пробы даже: ведь он на днях тайного получил; может, слышали?

– Слышал, как же! Ах да, кстати, Илья Егорович, вы мне бумагу о Сергееве приготовили?

– Вот в портфельчике ее и несу! Весь вечер вчера просидел, даже в винт не играл!

– Ну и отлично, а она мне сегодня понадобится, верно! – И, разговаривая таким образом, они подошли к огромному казенному зданию, где помещался их департамент. Увидев их, швейцар поспешно распахнул пред ними двери, а курьеры, почтительно сгибаясь, бросились снимать с них шубы.

Раздевшись, Чемезов прошел прямо в свой кабинет, торопливо кланяясь по дороге с встававшими при его входе другими чиновниками, и, отдав курьеру приказание принимать постороннюю публику только после двух часов, сам поспешно сел за чтение многочисленных телеграмм и писем, уже лежавших на его письменном столе.

II

В продолжение дня у Чемезова было много разных посетителей, с которыми ему пришлось возиться и объясняться, и к пяти часам он уже начал чувствовать то легкое раздражение и утомление, которое за последнее время все чаще стало являться у него в подобных случаях и которого раньше он никогда не замечал в себе.

Когда он пришел к сестрам, Елена Николаевна очень обрадовалась ему.

– Ах, какой ты милый! – сказала она, вставая ему навстречу. – Ты даже и обедать пришел, а я боялась, что ты, пожалуй, и в театр-то не поедешь!

Он нежно поцеловал ее в лоб и руку с тем особенным чувством любви и уважения, с которым всегда целовал ее, и признался, что раньше ему действительно очень не хотелось ехать, но потом вспомнил, что знал эту Леонтьеву еще девочкой, и решился – так уж и быть, – прибавил он смеясь, променял на нее работу.

– Да, – сказала Елена Николаевна, – это уж стыдно было бы не поехать смотреть ее, когда есть к тому возможность. Ты не знаешь, ведь мы билеты просто чудом каким-то достали, – все уже раньше было разобрано!

– А где же Зина? – спросил Чемезов, оглядываясь и не видя нигде младшей сестры.

– Она с Мери у меня в комнате, – сказала Елена, не глядя на брата. – Я Мери тоже пригласила к нам в ложу, – прибавила она вскользь.

– А! – рассмеялся Чемезов, пытливо взглядывая на нее. – Так вот отчего и меня-то понадобилось тащить!

Елена Николаевна тоже рассмеялась и слегка покраснела.

– Да нет же, это, право, случайно вышло, – сказала она, как будто в чем-то оправдываясь. – Я Мери еще третьего дня пригласила, а с тобой это все Аркадий напутал! Сначала сказал, что не может ехать, а теперь прислал сказать, что Ларины сами едут и винт отменяется.

Но, видя, что брат все-таки продолжает глядеть на нее с недоверчивой улыбкой, она опять засмеялась своим приятным, мягким смехом и, взяв его под руку, увела в свой будуар.

Елена Николаевна была всего лет на пять моложе брата. Лицами они почти не походили друг на друга, но фамильное сходство в чертах, манерах, голосе и, главное, в характерах было между ними очень большое.

Она – изящная, красивая, но слегка уже располневшая женщина, с мягкими, вьющимися, гораздо более темными, чем у брата, волосами и со спокойным, симпатичным выражением в лице, прекрасно освещавшемся лучистыми приветливыми глазами.

Чемезов очень любил обеих сестер, но любовь его к каждой из них была разная.

Между ним и Еленой с детства еще завязалась тесная дружба; с годами дружба эта окрепла и к ней прибавилось еще чувство глубокого уважения друг к другу.

Живя одиноким холостяком, хотя по натуре будучи семьянином, Чемезов привязался к семье сестры и любил ее детей чуть не больше ее самой, а это, в свою очередь, трогало и привязывало ее к брату.

Отношения же его к младшей сестре были совсем иные. К ней он не чувствовал ни той дружбы, ни того уважения, какие вызывала в нем старшая сестра. Он глядел на нее просто, как на дорогого ему ребенка, которого любил иногда подразнить, иногда пожурить, иногда побаловать и приласкать, но на которого нельзя еще было смотреть серьезно. Но в глубине души, бессознательно для себя, любил ее еще больше, чем Елену, и, быть может, именно за те самые качества, которых не хватало в его собственной натуре и которыми так щедро была наделена Зина.

В сущности, для обеих сестер брат был семейной гордостью, почти божком; но живая, откровенная и увлекающаяся Зина не стеснялась открыто, с наивной доверчивостью, признаваться в обожании брата и ему, и всем другим, тогда как сдержанная и сосредоточенная в себе Елена Николаевна глубоко чувствовала это в душе и очень редко говорила о том вслух. Они с братом оба были натуры несколько замкнутые, расположенные сильнее чувствовать, чем высказываться. Ее любовь не была такою экзальтированной, как у семнадцатилетней Зины, но она с глубоким убеждением преклонялась пред его умом, характером, душой и радовалась каждому его успеху и удаче больше, чем своим собственным.