Артистка

И холодным, едва заметным, высокомерным кивком головы она кивнула Зине, смущенно приподнявшейся при ее входе. Зина так не ожидала этой встречи со своим прекрасным, запретным для нее теперь божеством, что совсем растерялась при входе ее. Когда она из передней услыхала ее голос, который так запомнился ей, и поняла, что это «она», – то сначала и поразилась, и обрадовалась, и испугалась чего-то, и сама не знала, что ей делать: бежать ли скорее спрятаться к няне, или с восторгом броситься навстречу к Ольге и рассказать ей, как она любит ее и как рада, как страшно рада, что видит ее наконец так близко и может говорить с ней, целовать ее даже… Но инстинктом сдержанного воспитания она не сделала ни того ни другого и только молча и робко, с сильно бьющимся сердцем, приподнялась с места, бессознательно ожидая того первого толчка и тона, которые ей даст Ольга и после которых она лучше бы знала, как держать себя.

Но бледное злое лицо Ольги, ее взгляд, полный уничтожающей ненависти, и холодный надменный кивок так поразили и огорчили Зину, что она еще больше растерялась и чуть не заплакала. Она не понимала, за что Ольга взглянула на нее с такой ужасной ненавистью! Сердце самой Зины, молодое и доверчивое, радостно рвалось навстречу Ольге; она бросилась бы ей на шею при первом ее ласковом слове. И вдруг этот жестокий – невольно захолодивший весь ее молодой восторг – взгляд и кивок! За что? Что она сделала ей, чтобы Ольга могла так ненавидеть ее?

Зина машинально опустилась опять на свое место и, придвинув к себе иллюстрации, машинально же, ничего в них почти не видя от застилавших ей глаза невольных слез, стала опять рассматривать их.

Она сидела, прижавшись в свой уголок, почти боясь теперь дышать при Ольге, но тем не менее она видела, не глядя на нее, или, вернее, чувствовала каждое ее движение. Она видела, как та все с тем же злым бледным лицом подошла сначала к камину, над которым висело зеркало, сняла шляпу, поправив перед ним слегка растрепавшиеся волосы, и, подойдя потом к качалке, опустилась в нее, медленно стягивавая с рук длинные рыжие перчатки.

Зина чувствовала, что она делает все это не потому, что ей хочется так делать, а нарочно, чтобы только показать ей, Зине, как мало обращает она на нее внимания и не только не желает знакомиться и говорить с ней, но просто как бы не удостаивает даже замечать ее присутствие.

И это было ее прекрасное, загадочное и таинственное божество, одно слово которого заставляло ее плакать и наслаждаться в те минуты, когда она видела его на сцене! То самое божество, о котором она столько мечтала, которое так любила тайком от всех и пред которым готова была чуть не преклоняться! И неужели же это действительно она, эта женщина с таким злым, холодным, надменным лицом? Или, может быть, она была такой только с одной – с ней, Зиной, которую почему-то ненавидела и презирала?

«Боже мой, как все это глупо!» – сказала себе Ольга, беря первую попавшуюся ей под руку книгу и тоже начиная перелистывать ее.

Теперь, когда она немного уже успокоилась, она сознала, как все это вышло нелепо и некстати! Ей стало ужасно досадно, что, поддавшись своему раздражению и не разузнав хорошенько сначала, кто у Чемезова, она вошла прямо с намерением сделать сцену Елене Николаевне и напала на эту ни в чем не повинную Зину, а вместе с этим очутилась сама в таком глупом положении. Теперь Ольга вспомнила и то, что няня, отворяя дверь, сказала: «У нас барышня», а не барыня, но в ту минуту она была так взволнована, что не могла этого различить. Вспомнила она также и то, как Чемезов не раз рассказывал ей о наивном восхищении ею своей младшей сестры. При этом воспоминании ей стало досадно на себя и жалко за то, что своей выходкой она, быть может, навсегда испортила расположение к себе в этой девочке, напугав ее своим взбешенным видом. Если бы ей пришлось просто встретиться где-нибудь с Зиной, так, чтобы можно было познакомиться с ней, она, конечно, сумела бы сказать девочке приветливое слово и еще больше привлечь ее к себе, раз она и так уже ей симпатизировала; вероятно, они даже очень бы понравились друг другу. Но теперь, когда все было испорчено с первой же минуты, и когда они уже так долго сидели по разным углам в таком натянутом и глупом положении, трудно уже было сгладить дурное впечатление и перейти на другой, более естественный и приветливый тон.

«Ужасно глупо! – думала Ольга, покачиваясь на качалке и незаметно разглядывая Зину, которая ей нравилась все больше и больше. – И какое у нее милое, славное личико! Есть что-то его, только в другом роде; да вот и он сейчас придет», – подумала она, и сердце у нее заныло от ожидания его прихода, которого она невольно боялась теперь, после того, что наделала; но сознание этого страха сейчас же оскорбило ее, снова раздражив; и Зина опять перестала казаться ей привлекательной и милой, как казалась за минуту, когда она начала было успокаиваться.

«А впрочем, какое мне до всего этого дело! Ничего в ней милого нет, – упрямо сказала себе Ольга, – так просто, смазливая петербургская барышня, и такая же наверное фальшивая и напыщенная добродетель, как и старшая сестрица; и совсем она мне не симпатизирует, конечно, с чего ей мне симпатизировать! Скорее так же ненавидит и презирает, как и старшая».

И Ольга нарочно стала раздражать себя, представляя себе, как Зина будто бы шокирована теперь в душе ее присутствием и как только по неопытности не решается встать и выйти с видом оскорбленной в своем достоинстве строгой добродетели, что наверное сделала бы теперь на ее месте старшая сестра.

«Ну, не буду лучше думать, – решила она наконец, устав от раздражения, – все равно уйти уж невозможно, буду лучше читать, пока он не придет; а там… а там будь что будет».