Страница 147 из 370
В ней все осталось по-прежнему. Не только старинный низенький буфет из красного дерева и такие же стулья с жесткими спинками, но даже материя на диване и занавесах осталась та же.
Пелагея Семеновна, заметив улыбку Чемезова и поняв его мысли, добродушно рассмеялась.
– Старое, голубчик, все старое, – сказала она, – вон даже и материя по сю пору держится; хорошая материя, ничего, что не модная, нынче таких прочных уж не делают: купцы-то сказывают – невыгодно; нынешняя-то материя продержится годика три-четыре, а на пятый, глядишь, уже и в отставку запросилась, а прежние-то по двадцати лет служили! Ну, Варюша, налей гостю чайку!
Все уселись кругом стола, уставленного разнокалиберной чайной посудой и остатками кушанья от обеда в виде половины курицы, двух телячьих котлет да развалившейся формочки клюквенного киселя, который слегка удивил и насмешил Чемезова, уже отвыкшего от таких незатейливых, бесцеремонных закусок «чем бог послал». Но молодежь, несколько при нем притихшая, уничтожала все это с завидным аппетитом.
Ольга сидела почти молча; в ней, после слишком сильного оживления, совершалась как бы реакция в обратную сторону: она не ела, не говорила, и на побледневшем задумчивом лице ее только сияли еще сильнее потемневшие глаза и, все чаще останавливаясь на Чемезове, улыбались не то ему, не то своим каким-то мыслям.
Чемезов тоже чувствовал себя уставшим и от дороги, и от всех тех разнообразных впечатлений, которые волной нахлынули на него в этот вечер, заставив его в несколько часов пережить больше, чем за несколько предыдущих лет. Ему тоже нужно было остаться одному, чтобы окончательно выяснить свое чувство и понять самого себя. Он слушал машинально детский лепет Пелагеи Семеновны, которая говорила одна за всех, но думал совсем о другом, и мысли его были далеко, хотя и не отлетали от Ольги.
Во втором часу он поднялся и стал прощаться.
– Куда же это так рано? – удивилась Пелагея Семеновна.
– Помилуйте, Пелагея Семеновна, – засмеялся Чемезов, – какое же рано! Скоро два.
– И, батюшка, – сказала она, – у нас и до четырех сидят.
Но Ольга, которая стояла подле матери с утомленным и даже вялым видом, не удерживала его. Пелагея Семеновна, прощаясь, наказывала Чемезову почаще заходить к ним, пока будет в Москве.
– Прямо к обеду; у нас, батюшка, без затей, – говорила она своим певучим голоском, – мы гостям завсегда рады!
Но когда он уже вышел в переднюю, Ольга тоже пошла за ним.
– Вы будете завтра? – спросила она, беря его за руку и вглядываясь в него с такой лаской, просьбой и ожиданием, что он невольно почувствовал, как какие-то еще неясные и невидимые, но уже крепкие цепи связывают его с этой женщиной, еще вчера бывшей для него чужою, и понял, что ни ему, ни ей уже нельзя будет забыть и отречься от сегодняшнего вечера, который выяснил им их любовь, хотя об этой любви между ними не было сказано ни слова…